Тебя я спасу

Дождь шёл уже третий день подряд. Тучи висели низко над землёй, словно само небо скорбело вместе с ним. Некогда безмятежное, голубое и светлое небо стало тяжёлым, серым и выжженным, точно как и взгляд человека, которому больше некого было терять. Дом на окраине, где раньше звучал смех его жены, теперь был до тошноты тихим. Не было больше её звонкого и любящего голоса по утрам, который будил его и звал пить вместе горячий кофе. Не было больше того тепла, которое она ему дарила. Единственная, которая дарила ему тепло со времени смерти его предпоследнего друга. Римус сидел в кресле у камина. Он даже не потрудился развести в нём огонь. Надобность в этом давно уже пропала. Он не чувствовал холода. Тело вроде бы жило — но где-то внутри уже давно было пусто. На его коленях лежала небольшая стопка аккуратных, завязанных бледной лентой писем. Он знал чьи это были письма и кому они предназначались. Он знал каждую кляксу оставленную чернилами на полях, каждое неровное «Р», которое Тонкс всегда выводила с излишним нажимом. Он держал их в своих руках уже третий день подряд. Перечитывал, снова и снова. Римус уже наизусть выучил содержание почти каждого письма лежащего перед ним. Первое письмо начиналось с её обычного, насмешливо-тёплого «Мой любимый старый волк, …». И каждый раз, когда глаза натыкались на эти слова, грудь сжималась так, будто кто-то тисками сжимал ему лёгкие причиняя нестерпимую боль и не давай вдохнуть. Но даже не смотря на боль он перечитывал эти строки снова и снова, снова и снова, снова и снова, в слепой надежде услышать их вновь. Каждая строка приносила ему нестерпимую боль и напоминала об утрате, но он так отчаянно хотел хотя бы ещё разок услышать её голос. Её слегка хрипловатый, но тёплый и искренний смех. Ему хотелось просто обернуться и увидеть её, стоящую в дверях с кружкой чая, живой. Он бы медленно поднялся и подошёл к ней слегка утыкаясь носом в короткие волосы цвета жвачки. Кстати, они никогда не пахли этой самой жвачкой. Но реальность была другой, куда более трагичной. Он взял дрожащими руками очередное письмо и вновь начал перечитывать. > «Я знаю, что говорила тебе много раз это вживую, но захотелось и написать об этом в письме. Я просто хотела напомнить тебе — ты не чудовище. Ни для меня, ни для нашего малыша. Возможно, тебя будут бояться другие, но для нас это не важно. Мы всегда были и будем твоей семьей.» Слова ударяли его сильнее любого заклинания. «Ты не чудовище.» Он вскинул голову и хрипло рассмеялся, хотя его смех уже больше походил на истерические всхлипы. Когда-то он представлял, как они будут вместе учить их сына ходить, как она будет смеяться над его неуклюжими попытками встать ровно. Как маленький Тодд произнесет своё первое слово «мама» или возможно «папа». Все эти представления были болезненными, когда он вспоминал о них сейчас. Но было одно, что доставляло ему боль ещё когда Тонкс была беременна. Гарри. Гарри Поттер — сын Джеймса Поттера и крестник Сириуса Блэка, его самых верных товарищей. Почему-то его голова всегда рисовала Гарри, в роли крёстного отца — с идентичным провидением Джеймсу, ведь он неоднократно видел в парнише черты своего почившего друга. Теперь же у него не было ни сил, ни желания на это. Он перевернул и раскрыл следующее письмо. Бумага пахла тем же лёгким цветочным ароматом, который Тонкс так любила: лавандовое мыло и ещё нотки чего-то сладкого. Он закрыл глаза и перед ним вспыхнуло воспоминание.

***

Он стоял в кабинете Дамблдора, когда узнал, что Поттеры погибли. Эти слова разрезали пространство кабинета словно катаны и вошли куда-то глубоко в его сердце. «Джеймс и Лили… мертвы.» Вот тогда-то его мир и рухнул. Тот первый обвал, когда всё внутри осело не имея и шанса подняться. Его лучший друг Сириус — в Азкабане за убийство его же второго друга. Петтигрю — мёртв, как ему тогда казалось. А он… остался. Остался — и ненавидел себя за это. Каждый день он жил в ненависти к самому себе от осознания того, что не смог помочь друзья, когда те так отчаянно в нём нуждались.

***

А потом жизнь всё-таки подарила ему второй шанс — Тонкс. Яркая, смешная и безрассудная Тонкс, которая цеплялась за него, несмотря на его «не стоит» и «я слишком стар». Она не слушала, она просто любила. Он коснулся письма кончиками пальцев, будто боялся, что бумага рассыплется от прикосновения. Внутри всё было настолько тихо, что он даже не чувствовал, как по щекам текут слёзы. > «Ты обещал, что вернёшься, а я обещала, что дождусь. Так вот, если ты всё же читаешь это, значит хотя бы один из нас сдержало слово.» Он закрыл глаза. Слова плавали перед ним, расплываясь, а в груди колотило всё — вина, ярость, бессилие. — Почему не я… — прошептал он в пустоту, а голос дрогнул. — Почему не я?.. Ответом был только стук дождя по оконному стеклу. Он сжал конверт так, что ногти впились в бумагу оставляя вмятины. Она была молода. А он… он уже умер ещё тогда, в ту ночь, когда убили Поттеров. Дождь за окном всё не утихал. Он барабанил по стеклу словно намеренно стараясь истощить беднягу Римуса. Люпин больше не смог выдержать прибывания среди этих воспоминаний и молча поднялся с кресла следуя в их общую спальню. На прикроватной тумбе стояла их общая фотография — та самая, где Тонкс хохочет, а он пытается сохранить серьёзность, но всё равно улыбается. Она толкнула его тогда локтем и игриво сказала: — У тебя прекрасная улыбка, Римус. Не порти кадр своей показушной мрачностью, она тебе не к лицу. Он опустился на кровать с глухим звуком. Голова закружилась от усталости и боли, которая не отпускала ни днём, ни ночью. — Она была молода, — пронеслось в голове. — Она могла ещё жить и растить своего сына. А я… я. Это я должен был погибнуть в битве за Хогвартс. Он не заметил, как встал и открыл ящик стола. В глубине лежала его палочка, старая и потрескавшаяся. Он ласково провёл пальцами по дереву — знакомая шероховатость спустя столько лет успела стать родной. Смерть будет быстрой. Он медленно поднял её поднося к виску. И в этот мир будто замер, не было слышно шума дождя, чьих-то голосов с улицы. Все вдруг стало так тихо и по телу разлилось долгожданное спокойствие. Стоит только произнести заклинание и его этот покой будет окутывать вечно. Но в этот самый момент — из соседней комнаты едва слышно, донёсся звук. Детский плач. Римус замер с, поднесённой к виску, палочкой. Звук повторился, но теперь уже чуть громче. Люпин опустил палочку, будто очнувшись. — Тедди… — выдохнул он, почти беззвучно И бросился в детскую. Сквозь полумрак и дрожащие тени он увидел кроватку. Маленькое тело извивалось в одеяле, щёки покраснели, глаза зажмурены, а на голове — волосы, розовые, яркие, почти светящиеся, как жвачка бабл гам. Римус замер. Всё внутри него оборвалось. Грудь сдавило и он ощутил будто что-то внутри него сломалось, освобождая его сердце и обнажая его. Он сделал первый шаг. Потом ещё один, и вот он стоял над кроваткой. Маленькие кулачки дрожали, его губы тоже. Он аккуратно поднял ребёнка на руки, прижимая маленькое тело к груди. — Тише… — прошептал он, — тише, малыш… Тело Тедди было тёплым, мягким, а самое главное живым. Он дышал, и от этого дыхания у Римуса будто снова начинало биться сердце. Он сел в кресло, не отпуская сына. Тедди всхлипывая подрагивал, но постепенно успокаивался, прижимаясь ближе и ощущая присутствие отца. Его волосы меняли оттенок — от ярко-розового к бирюзовому, потом снова к розовому, словно не могли определиться, какими им быть. Римус смотрел на это и молча плакал. Слёзы катились по щекам, падая на крошечные пелёнки. — Она… — выдохнул он хрипло. —Она бы смеялась сейчас, видя тебя. Он прижал лоб к мягким волосам малыша. — Прости меня, Тонкс… — его голос сорвался. — Прости, что я… не уберёг. Что не смог быть рядом. Что хотел уйти. Даже когда Тедди наконец вновь уснул, Римус всё держал его не отпуская. В голове вдруг вспыхнула мысль — такая простая, но такая ясная: «Я не смог спасти Джеймса и Лили, не смог спасти Сириуса, не смог спасти Питера, не смог спасти Тонкс. Но его — я смогу.» — Тебя я смогу спасти. Обещаю. — на выдохе произнес Люпин прижав свой лоб к лбу малыша. Дождь снова зазвучал за окном, но больше не было точки или ощущения пустоты. Теперь это было просто напоминание, что мир жив. Что время всё ещё идёт. И что даже самые тёмные ночи не вечны и после них всегда наступает светлый день. Он сидел неподвижно так долго, аж пока не рассвело. Первые лучи солнца аккуратно легли на пол, затем на старые письма, а потом и на кроватку. Римус улыбнулся впервые за много недель — устало, почти незаметно, но по-настоящему, и прошептал глядя на спящего сына,

— Доброе утро, Тедди.