Колыбельная дьявола

— Нет в тебе ничего святого. Их, конечно, можешь обманывать, но я-то вижу. Сугуру медленно открывает глаза. Этот вечер не должен был ничем отличаться от остальных. Пятый ряд, место поближе к проходу, в пальцах — розарий, в ноздрях — слегка дурманящий запах ладана. Сводчатые потолки, витражи в окнах, статуя Иисуса под потолком. Всё, как в обычное воскресенье. Разница лишь в том, что в этот раз совсем рядом ощущается чужое присутствие, и Гето даже не требуется поворачивать головы, чтобы точно знать, кто сидит рядом. — Пришли извиниться за то, что так и не явились на воскресную мессу? — негромко спрашивает он, окидывая взглядом зал.

Ни души.

Сугуру нервно перекатывает между пальцами крупную чёрную бусину розария. Что-то внутри него поднимается тревожной волной, щекоткой рассыпаясь по окончаниям нервов, когда совсем рядом на ухо распевом раздается: — Хочешь сказать, ты и правда ждал меня сегодня, не-свя-той отец?

***

Сатору Годжо — не от мира сего. Это было ясно с первого взгляда. Впервые они встретились вечером, когда Сугуру только прибыл в Хирадо. Руки все еще ныли после перетаскивания бесчисленных коробок с вещами, в голове было по-мерзкому мутно, а внутри все рвало и метало — Гето ненавидел маленькие города. В последнее время все катилось огромным шаром прямо ко всем чертям — одной ссоры с руководством хватило до этой полу-ссылки на отшиб мира с населением в тридцать тысяч человек. Конфликт с семьей тоже достигал своего пика, а внутри — впервые за всю жизнь — разгорался бунт, который до этого старательно сдерживали стены семинарии и здравый смысл. Тогда-то он и увидел Сатору, возникшего у калитки его дома словно из ниоткуда. Прямо в тот момент, когда успел в своей голове обнести наставников последними словами. Голубые глаза, белые волосы. Линзы и краска — перед кем только красуется в этой глуши не ясно, но образ отпечатался в мозгу мгновенно. Сугуру тогда улыбнулся ему. Почти против своей воли — за годы обучения и работы в католических церквях мышцы реагировали почти рефлекторно, выдавая самое просветленное выражение лица, которое только было возможно выдать. — Смешное что-то увидели, падре? Гето был готов к этому. В целом христианству до сих пор рады далеко не все, пусть даже на Хирадо, и у Сугуру были заготовлены десятки примиряющих речей, которые могли бы урегулировать конфликт, но в тот раз он просто не успел. Незнакомец продолжил слишком быстро: — Хоки? Химосаси? Куда они тебя сплавили? У Гето перехватывает дыхание от того, насколько быстро парень приблизился к нему, теперь находясь на расстоянии протянутой руки. Взгляд цепляется за прозрачную голубизну радужки, не находя привычной грубой обводки линз, и это единственное о чем Сугуру успевает подумать прежде, чем взять себя в руки. — Хоки, — он все еще улыбается, наступая на горло разрастающемуся чувству тревоги, а после слегка склоняет голову к плечу, с фальшивым дружелюбием в голосе добавляя. — И кто это — «они»? В этот раз странный незнакомец улыбнулся ему в ответ, тут же протянув широкую ладонь для рукопожатия. Не самый типичный жест для того, кто бы презирал христианство. — Меня зовут Сатору Годжо. Пишу музыку, — он улыбается шире, явно намеренно игнорируя вопрос. Сугуру замечает заостренные клыки. — Не напрягайся так, я просто живу в паре домов отсюда. Всегда интересно посмотреть на тех, кто решается остаться здесь надолго. Рука у Сатору была так по-странному прохладна в тот жаркий вечер.

***

И сейчас тоже. — Два месяца прошло. Я думал, ты все же сбежишь. Своды церкви все еще стоят на месте. Крест, запах ладана, витражи на окнах — все на месте, и в то же время все совсем не так, как прежде. Розарий падает на пол с тихим звуком, когда Гето снимает оборону. Пальцы у Годжо длинные. Холодные. Он мягко переплетает их с пальцами Сугуру, слегка сжимая в самом конце и поглаживая костяшки. Наверняка цепкие и нужны, чтобы надежнее хвататься за своих жертв. Гето не совсем понимает, рад ли он тому, что оказался одной из них. — От вас-то? — слегка улыбается он. — С Хирадо. И в целом, от всего. — Не понимаю. — Когда будешь снова репетировать свою улыбку святого дурачка — получше смотри в зеркало, — Сатору почти мурчит, аккуратно кладя голову Сугуру на плечо. — В твоих глазах такая тоска вселенская — видеть больно. Скоро и остальные заметят. С губ Гето падает смешок. — Издеваться пришли. — Ты знаешь, за чем я пришел. Гето смотрит на упавшее распятье — маленький деревянный крест среди глянцевых шариков четок.

***

Внутренний конфликт и так набирал обороты с каждым месяцем все сильнее, а тут появился он. Дьявол не носит рогов и не имеет длинного хвоста, у него нет красной кожи и вил в руках. Дьявол предпочитает одеваться в брендовые костюмы, заказывать дорогой парфюм и носить Ролекс, а на лаковых туфлях ни пылинки даже в самую ненастную погоду. У него обманчиво милая улыбка, привлекательная внешность и выдает его сущность только слишком уж острый язык и любовь к исключительно ночным прогулкам. Вторая их встреча проводится под предлогом «показать путь». После вечерней мессы, ведь, знаете, падре, тут так легко заплутать. Предлог откровенно глупый, Сугуру даже не сдерживает смешка на его предложение, и это заставляет Сатору улыбнуться тоже. Годжо мурлычет какую-то песенку, когда уходит в сторону своего дома, и правда просто проводив своего нового знакомого. В следующие разы предлогами он уже не прикрывается. Провожает, словно бы это успело стать традицией. Спрашивает про прошедшие службы, отпускает грязные шутки про то, как жадно на нового священника поглядывают молодые прихожанки, а Гето плевал на это — его учили добродетели и принятию, и это, может быть, единственное, что он действительно ценит из полученного обучения, потому что несмотря на воцерквленность, его терпению может позавидовать любой шаолиньский монах. Все становится чуть хуже, когда они и правда начинают сближаться. Примерно через месяц начала их знакомства. Однажды Годжо появляется слишком резко. Примерно на середине пути, когда Сугуру уже успевает подумать, что в кои-то веки дойдет до дома в одиночестве, Сатору возникает прямо за плечом с вкрадчивым приветствием. Гето вздрагивает, поворачивается и перекрещивает его в шутку, тихо проговаривая первую часть из «Отче наш», а Сатору неожиданно кривится, резко прерывая его:

«Чтобы что-то сработало, в это нужно хотя бы немного верить».

Сугуру застывает на пару мгновений, не опуская руку. Считывает раздражение в голубых глазах, на миг будто вспыхнувших алым, и цепляется взглядом за залегшую морщинку меж белых бровей. Ищет оправдание увиденному — в отблеске от фонарей и проезжающих мимо машин. Списывает все на собственную усталость. Пытается улыбнуться, чтобы снять повисшее между ними напряжение. А после замечает удлинившиеся клыки, опасно выглядывающие из-за искривленных в отвращении губ. От улыбки не остается и следа. По венам прокатывается холод, когда он наконец позволяет себе предположить. Годжо больше не прячется. От него разит угрозой, и он явно даже сам не ожидал от себя подобного, что делает ситуацию еще опаснее. Сугуру не двигается. Это словно стоять напротив хищника, не зная, стоит ли бежать. А после все же делает шаг назад. Один, второй. Поворачивает корпус, надеясь на лучшее. Выдыхает, так и не дождавшись нападения. В тот вечер Сугуру все же уходит, благополучно добравшись до дома в одиночестве и оставив Сатору на пустой дороге. Животный страх, сковавший плечи, не дает ему уснуть. В следующие дни он осторожно выведывает о нем у прихожан, но не находит ничего интересного. Годжо видят иногда в магазинах, бывает, он прогуливается вдоль окрестностей, кажется, и правда пишет музыку, но его псевдонима никто не знает. Больше всего о нем рассказывают те девушки, которые по мнению самого Сатору, на проповедях у молодого священника думали вовсе не о молитвах. Загадочный, красивый, известный в определенных кругах, но где-то там - вдалеке от этой глуши, а здесь явно прячется от столичной суеты и фанатов. Щедрый - может угостить чем-нибудь, если пристать к нему, когда он в хорошем настроении, но личной информацией не поделится даже под прицелом десятков умоляющих глаз. Инстаграм не ведет. Интервью не дает. И можно было бы засомневаться в его словах, но из его дома регулярно слышат тихую игру на гитаре, так что даже если он лжет, то образ старается поддерживать. Днем на улице не появляется вообще. Спит чуть ли не до ужина - вроде все никак не может наладить режим. Ну знаете, эти творческие... Сугуру переворачивает пол интернета в поиске хоть какой-то информации об этой звезде, а остается в итоге на глупых статьях про вампиров и оборотней, чувствуя себя загнанным в тупик. Верить в это... в его-то годы? А в один из следующих вечеров Сатору внезапно появляется снова - показательно, у дверей церкви, не прячась в темноте. С улыбкой и извинениями. И новой тактикой для ведения их бесед.

«А разве ложь во благо не разрушает душу?»

Сугуру не знает, как именно это происходит, но Годжо было достаточно одного взгляда, чтобы пробраться не только под плотную ткань сутаны, но и глубже — сквозь кожу, мягкие ткани и кости, до самой души, с которой ему так забавно было играть. Мальчик-провокация. Словно сдерживал себя до того злополучного вечера, но как только собственная маска дала трещину, потянулся срывать и чужую. Он словно заранее знал о всех уязвимых точках и не стеснялся ненавязчиво водить вокруг них пальцем, так и не надавливая до боли, но оставляя в постоянной тревоге с предчувствием, что когда-то это все же произойдет. Вскрыл без ключа бездонный архив мыслей и страхов, раскидав в беспорядке по полу и вытягивая по бумажке за один вечер, словно при игре в собственную лотерею «Как заставить святого отца расколоться». Он на раз вычисляет в нем самозванца — несмотря на всю эту показную набожность, улыбки и строгое следование правилам, плевал Сугуру на религию, он совместим с ней примерно как вода и кипящее масло. Сатору открыто говорит об этом прямо посреди отвлеченной беседы, спрятав руки в карманах и пиная маленький камешек прочь с каменной дорожки. Смеётся, когда Гето пытается отрицать. Рассуждает о вопросах предназначения и предопределения всего Господом, о свободе воли и боязни свернуть с заданного пути. О слишком быстром течении времени. О том, сколько он видел людей, сожалевших о том, что не рискнули. Но главное он вскрывает позже. Готовит к этому несколько недель, аккуратно проплетая нити — не больше одной за вечер — намереваясь после с силой дернуть, превратив Гето в послушную марионетку, танцующую на гранях собственного стыда. Со смехом подхватывает под руку, увлекая за собой на последних секундах зеленого сигнала светофора. Мягко касается плеча, привлекая внимание, и задерживает пальцы чуть дольше, чем следовало бы. Привозит гостинцы из другого города и садится на лавочке слишком близко, почти вжимаясь бедром, а после облизывает кончики пальцев от кислой посыпки мармеладок и почти стонет от удовольствия. С каждым ебаным разом выглядит все лучше и лучше, наклоняется слишком близко — так, что можно ощутить дыхание, а еще взгляд этот блядский с поволокой, и в конце концов Гето вновь чувствует себя тем идиотом, которого в восемнадцать впервые поймали в келье с другим семинаристом. Еще большим идиотом он себя чувствует, когда видит эту нежно-издевательскую улыбку. Когда Сатору наклоняется еще ниже. Когда приоткрытые губы - буквально в паре сантиметров от собственных губ.

«Давай, падре, попробуй взять желаемое. Признайся, что хочешь. Хотя бы себе признайся».

Сугуру вовремя считывает это в насмешке на кромке едва различимой радужки, где вновь краткой вспышкой расцветает алый.

Нити стягиваются с тихим свистом.

Годжо, наконец, надавливает на болезненную точку, и Гето тошнит от себя за то, что так легко ведется на это. В тот вечер он просто разворачивается на каблуках, громко хлопает дверью ворот и уходит, не обернувшись. А после... Отводит руки. Уворачивается от касаний. Больше не смотрит в глаза. Не задерживается в церкви до вечера без надобности. Ищет компанию, чтобы не оставаться на улицах одному. Избегает. Сатору все же ловит его через пару недель на еще закате. Модные черные очки, костюм с иголочки, руки в карманах. Встает посреди дороги, излучая самодовольство и привычно широко улыбаясь. Сугуру даже не останавливается, обойдясь дежурным приветствием и проходя мимо. Годжо стоит пару секунд в недоумении, а после со смехом догоняет его, наваливаясь объятьями со спины и стискивая поперек груди руками. Извиняется. Быстро шепчет, что был не прав. Не отпускает ни единой тупой шутки, пока наскоро пытается вернуть и так слабое доверие, и Сугуру почему-то уверен, что для него это гораздо тяжелее, чем выйти под лучи уходящего слабого солнца. Когда Сугуру выбирается из его хватки и все же сталкивается с ним взглядами, то видит, что в прозрачном голубом не осталось ни намека на издевку. Только та странная нежность. Вечерами они вновь возвращаются вместе.

«Впустишь меня?»

Вдруг спрашивает он в очередной такой вечер, когда провожает Сугуру до дома. Священник вспоминает все эти байки про нечисть, которая не может переступить порог без согласия. Эта мысль внезапно согревает душу, и Гето было так приятно отказать ему тогда. С каждым разом приятно становилось все меньше. С каждым разом внутри что-то трескалось все сильнее, скребло по изнанке внутренностей и насиловало мозг всю оставшуюся ночь. Сугуру не замечает, как в один из вечеров сам начинает растягивать беседу у двери, лишь бы не отпускать его. Инстинкт орал Гето на ухо о том, что стоило бы держаться от него подальше. Здравый смысл тянул быстрее за порог — к безопасности. Любопытство — только подстегивало к неизбежному.

«Впустишь меня?»

Спрашивает Годжо и в тот вечер, подходя ближе. Он убирает с лица Сугуру упавшую челку — прическа вечно растрепывается к вечеру, как ни приводи ее в порядок. Гето хочется остановить время в той секунде, где прохладные пальцы случайно касаются его щеки. Он смотрит Сатору в глаза, когда отказывает снова.

***

И вроде бы… так должно произойти и сегодняшним вечером. Но сегодня… он так устал бороться с собственными выдуманными демонами, что легче вложить душу в руки реальному. Сатору рискует, наконец, переступая порог церкви. Сугуру рискует, слабо сжимая ладонь Годжо в ответ.

***

Все происходит даже слишком откровенно — Сатору хватает его в объятья стоило только закрыться входной двери, а дальше — влажные поцелуи, жадные касания, твердая столешница на кухне, и Сугуру даже не помнит, как именно оказывается опрокинут на нее. Помнит только руки, раздраженно одергивающие длинные полы сутаны, обжигающе-холодные касания на бедрах и собственный жалкий стон, который Сатору выбивает из него, с силой вжимаясь сзади. — Ты и такие звуки умеешь издавать, несвятой отец? — Сатору шипит, по-собственнически сжимая его член через белье и наваливаясь грудью ближе к прогнутой спине. — Давно нужно было тебя зажать в какой-нибудь исповедальне. Мариновал меня два месяца, ну вот какого черта? — Возможно это потому что ты вел себя, как ублюдок все эти два месяца, — огрызается Сугуру, царапая лакированную поверхность стола, когда Сатору подхватывает его левую ногу под колено, заставляя раскрыться сильнее. — А, ты из принцесс. Значит, в следующий раз приду с цветами и серенадой. Дождешься ведь? Пальцы требовательно скользят по ложбинке между ягодиц и Гето вздрагивает всем телом, хватая ртом воздух. Касания чувствуются слишком явно даже через белье. — Неплохо было бы. Заодно услышу, что за музыку ты пишешь, — выдавливает он из себя, непроизвольно сжимая плечи, когда чувствует, как влажный язык скользит от загривка вверх — к линии роста волос, оставляя влажную дорожку на слегка выступающих позвонках. — Надеюсь, это не набор слов, проговариваемый под сворованные биты. Сатору мягко смеётся ему на ухо — легкая игра интонации, переливы, уходящие в тишину — Сугуру кажется, как-то так должен был бы звучать свет. — Я из старой школы, падре. Мне важно разнообразие в мелодии. — А тексты? — И тексты. Еще спою тебе, обязательно. Если подумать, они и правда никогда не задавали друг другу простых вопросов. Какой цвет нравится? Какой сезон раздражает? Какую, черт возьми, музыку ты пишешь, Сатору? Гето ловит чужую ладонь, когда Годжо оттягивает резинку боксеров, и нервно сжимает пальцы, заставляя остановиться чуть выше лобка. Сатору раздраженно выдыхает ему в затылок, а после умелые руки лаской скользят по бокам и груди, останавливаясь в районе быстро бьющегося сердца. Пальцы играются с блестящими круглыми пуговицами на сутане, пока Годжо позволяет Сугуру взять время, чтобы успокоиться. — Если хочешь сбежать — лучше сделать это прямо сейчас, — тихо говорит он, закрывая глаза. Сугуру чувствует легкое касание губ у самой макушки. — Потом я тебя уже не отпущу. Священник рвано выдыхает, накрывая пальцами ладони Годжо. Прижимает к себе сильнее, тоже закрывает глаза. Сатору сейчас чувствуется таким близким и на удивление живым, несмотря на вечно-холодную кожу. Слегка сбитое дыхание, нетерпение, и борьба с животным желанием — словно бы он был обычным человеком. От него до сих пор разит странной угрозой, но она больше не оседает на коже, заставляя сжаться всем естеством, лишь бы не задело. Сугуру чувствует его опасность, но теперь это словно бы не касается его напрямую. В ледяных объятьях дьявола оказывается неожиданно уютно. — Это… больно? — тихо слетает с губ Сугуру. Годжо замирает на пару мгновений позади него, а после вдруг быстро тянет за подбородок, заставляя взглянуть в глаза. Сугуру удивленно таращится на него, тоже замирая. — Упаси тебя Боже, падре, ни за что не поверю, что ты девственник, даже с этой стороны, — мурлычет Сатору, и в голубых глазах вдруг разгорается живое любопытство. — Или и правда никогда не подставлялся? Гето морщится, пытаясь освободиться из хватки, но Годжо держит крепко. — Я не о том. — Нет, ты скажи… — вязкая сладость интонаций растворяет в себе раздражение, и Сугуру давится смешком, смело вглядываясь в открытый голубой. Алые огоньки - нескрываемое веселье - тают, показавшись всего на мгновение. Он тянется к Годжо, впервые целует его сам, пряча ответ где-то на кончике языка и слабо сталкиваясь зубами. Лишь бы не прекращалось и больше никогда не думалось. Словно последний глоток воздуха перед тем, как темные волны затащат вглубь — Сугуру вкладывает в этот поцелуй все свои переживания и жажду свободы, все сомнения и злость на мир. Стонет ему в губы, когда Годжо наконец спускается пальцами под белье и слабо сжимает ладонь на головке, прежде чем быстрым движением опуститься до основания, растирая блестящую смазку по всей длине. И наплевать, насколько это будет больно.

***

— Иди сюда. Годжо — бурлящие реки ада, неизведанное спокойствие космоса и тайны всего этого мира, обтянутые в белую кожу, спрятанные за водопадом язвительных фраз. Сугуру позволяет ему утянуть себя, полностью отдавая контроль и послушно падая в ворох смятых простыней. Они переместились в спальню — сразу после того, как оказалось, что долго лежать на столешнице попросту больно, а высоты недостаточно для того, чтобы было удобно хотя бы одному из них. Здесь лучше. Здесь полумрак съедает четкую подробность происходящего и ложится на напряженные мышцы, забирается в радужку Годжо, придавая его глазам что-то от поистине потустороннего, и Гето впервые признается себе в том, что и правда считает Сатору красивым, когда тот нависает над ним, упираясь в мягкость постели. Дорожка поцелуев быстро ведет вниз, а в его действиях больше нет компромисса. Царапает и растирает кожу, сжимает и гладит, тут же срываясь на щипки — хочет всего и сразу, и берет тут же, как только мысль появится в голове. Сугуру тянется рукой к его лицу, пока тот выцеловывает выступающие косточки на бедрах. Неловко гладит белые взъерошенные волосы подрагивающими пальцами. Касается лба и скул, проводя невидимую линию по красивым чертам. Запоминает. — Я никуда не денусь, успокойся. Сатору поднимает на него взгляд, глядя исподлобья, а после как-то странно улыбается, и это не предвещает ничего хорошего. Тихий вскрик, алым вспыхнувшее на щеках смущение, бедра, насильно вскинутые вверх. Гето сжимает пальцами простыни почти до треска, а зрачки расширяются от выплеска адреналина, когда Годжо языком проскальзывает внутрь, раздвигая неподатливые мышцы и пробуя сразу проникнуть глубже. Тихая истерика глушится силой — он не может даже нормально двинуться в хватке стальных рук, и только чувствует, как паника захватывает его с головой на несколько мгновений, когда приходит осознание всей бесполезности своих попыток. Словно застрять в глыбе камня. — А сказал, никуда не денешься. Куда хотел рвануть, м? Сатору касается улыбкой нежной кожи на внутренней стороне бедра и показательно облизывает губы. Сугуру валит на его голову поток быстрых неискренних молитв, и Годжо смеется, одним движением переворачивая его и заставляя уткнуться носом в подушку. — Все, хватит шуток, падре, просто расслабься уже, — россыпь поцелуев падает на лопатки и остается на память перепутьем отметин у шеи. Гето медленно выдыхает, когда чувствует, что приятная прохлада чужих губ улетучивается и слегка растеряно смотрит на Годжо, потянувшегося за брюками. Из кармана появляется две шуршащих упаковки, одну из которых Сатору разрывает тут же, пачкая пальцы в полившейся смазке. — Всегда с собой таскаешь? — Сугуру хмыкает, обнимая подушку руками. Годжо улыбается так сладко, как только может. — Только когда собираюсь в церковь.

***

Сатору плавно входит сразу наполовину. Он ощущается… странно. Прохладное тело, ни намека на жар даже сейчас — внутри это по-особенному непривычно и почему-то от этого ощущения только ярче. Гето смаргивает слезы с черных ресниц, загнанно дышит и не может побороть дрожь, пробравшую все тело. Пытается привыкнуть к ощущению, словно его разрывает надвое. Вообще-то, обычно люди от подобного удовольствие должны получать, он и сам так делал с другими. Но видимо конкретно с ним такое просто не сработает. — Будет легче, если ты хотя бы начнешь дышать, — шепчет Годжо ему на ухо. — Будет легче, если ты замолкнешь, — слетает с губ Сугуру, прежде чем он вскрикивает, теряясь от ощущения заполненности, когда Сатору вновь мягко толкается вперед. Перед глазами вспыхивают звезды, а каждая клеточка тела орет от боли. Все бедра запачканы смазкой, и теперь, учитывая, что ни она, ни наспех сделанная растяжка, не помогли, это чувствуется даже унизительным. — Господи, блядь, когда ты уже кончишься. — Не упоминай его имя всуе, сам знаешь, — Сатору тихо выдыхает на окончании фразы, и Гето вдруг улавливает наслаждение в этом выдохе. Слышит, как где-то ближе к глотке зарождается странный звук, напоминающий скрипучее мурчание. — Еще немного. Сделаю все, что захочешь, только… — Ты снизу в следующий раз, — кидает ему Гето, пряча лицо в подушке. Смех Сатору накрывает его вместе с мягкими объятьями. — Приятно слышать, что я могу надеяться на следующий раз. А теперь просто сделай глубокий вдох и… Сугуру послушно хватает ртом воздух.

***

Сугуру, Сугуру, Сугуру…

Никаких больше «падре» и «несвятых отцов» — они наконец-то оставляют это в прошлом. Гето закрывает глаза, а где-то на задворках сознания появляется мысль, что ему по-особенному нравится собственное имя, когда его произносит Сатору. Тихим стоном на выдохе при очередном движении или смятое в жадном поцелуе — Гето вслушивается в него каждый раз, словно слышит впервые, и каждый раз по телу от этого пробегает странное тепло. Что-то радуется внутри него, сияет и переливается тысячей звезд, разбегается приятной щекоткой до кончиков пальцев на ногах и забавным ощущением перекатывается где-то в макушке. Сатору нежничает с ним. Сатору рассыпается комплиментами и зацеловывает его лицо, сгребает волосы в пальцах и вжимается всем телом, словно желая сплестись воедино. Он ластится к касаниям и трется щекой о подставленную ладонь, улыбается самой светлой на свете улыбкой, и кажется таким нереальным, что Гето в какой-то момент думает, что все это — просто его предсмертный бред. На деле его еще в коридоре выпили за пару глотков, а все остальное — всего лишь фантазия, подброшенная последним всплеском эндорфина. А после Сатору снова тянет это свое «Су-гу-ру-у-у-у», и Гето вновь растекается в странном потоке внезапного счастья. Не думает ни о чем. Касается. Ловит поцелуи. Дышит с ним в едином ритме и движется навстречу плавным движениям. — Позволишь мне?.. Сугуру улыбается, дотягиваясь пальцами до белых въерошенных прядей. Годжо смешно тычется носом в его шею, притворяясь хорошим — видишь, без спроса даже губами не коснусь, хотя так хочется, ну пожалуйста.. — …Сугуру… В конце концов, это было бы не так и плохо — и правда умереть в этом моменте. В смятой постели, разнеженному в чужих объятьях и свободному впервые в жизни. Гето вдыхает запах его волос, вкладывая всю благодарность в глупый поцелуй в висок и сильнее обнимая напоследок. — Можно. Кровь быстрыми ручьями обжигает плечо, а Сатору делает шумный глоток.

***

Смерть оказывается милостивой. Сугуру верил, что если встречать ее без страха, то таковой она и будет — мягкой, словно огромный плед, бездумной и светлой, как сияние снега в горах. Без ада и пугающих рек лавы. Без рая и золотых нимбов. Он не видит длинных тоннелей, не слышит чужих голосов, ему не нужно никуда идти и не обязательно хоть что-то чувствовать. Он тонет в эйфории, и больше ничего нет. Мыслей в голове нет. Страха нет. И его нет. И это так неописуемо хорошо. Странные теплые глубины засасывают его куда-то ниже, растворяя последние остатки сознания, и после, наконец… — …тебе нужно открыть глаза. Между бровей Сугуру появляется морщинка недовольства, впрочем, тут же исчезая. Он не обращает внимания на голос, цепляясь за тягучее забытье. — …падре, твою мать. А ну стой, куда возносишься. Гето слышит странные хлёсткие шлепки — далекие, как и все проблемы мира, а после чувствует чье-то ледяное касание на запястье, и картинка рушится, обламываясь кусочками пазла. Сугуру вновь начинает чувствовать, и истерично вырывается из цепких рук, пытаясь ускользнуть, но… — Господи, нахуй, Боже, — чужой голос звучит так ярко после той окутывающей тишины, и Сугуру медленно моргает, пытаясь сфокусировать зрение хоть на чем-то. Осознать хоть что-то. Через несколько секунд его взгляд, наконец, задерживается на отдельных вещах. Темнеющие бордовые пятна на белых простынях. Много пятен. Такой яркий контраст. Это даже можно было бы назвать красивым. Неподалеку от кровати — ком небрежно сброшенных вещей. Сутана, которую Сугуру так старательно выглаживал и чистил вечерами, безбожно измята. Где-то там же среди тряпья выглядывает крест, который он всегда носил с собой. Но главное — руки. Сугуру не сразу понимает, что чьи-то пальцы касаются его лица, хотя, кажется, это первое, что он должен был заметить. Кто-то слабо качает его в объятьях — медленно — из стороны в сторону — словно баюкая ребенка. Держит за подбородок. Поглаживает щеку. Спустя минуту Гето вспоминает его имя. Спустя еще несколько секунд, в уставшем мозгу, наконец, сформировывается картинка. Он помнит — это было больно, но боль утихла почти сразу, а Сатору так сладко стонал на ухо, делая осторожные глотки, что это вообще не показалось проблемой. Умелые пальцы сомкнулись кольцом на члене, быстро доведя до финала, и Годжо догнал его в следующую секунду, с силой вжимаясь бедрами в горячее тело, а после Сугуру накрыла темнота. И там было вполне неплохо. Гето слабо морщится, когда понимает, что правую щеку отчего-то жжет. Тянется пальцами. Касается. Горячо. — Извини, хотел привести в чувство, — чужие руки ловят его ладонь. Вновь гладят по щеке — нежно и успокаивающе. Потирают костяшки, словно пытаясь согреть. Даже смешно как-то от этого. — Ты так резко отключился. Ни на что не реагировал. Такое бывает, если слегка перебрать, но обычно людям достаточно малейшего усилия, чтобы вырваться, а ты вообще решил за жизнь не бороться. Болтает опять. Сатору всегда так много болтает — в словах утонуть можно. Гето прячется в его руках, вновь закрывая глаза. — Даже сердце почти замерло. — А разве не в этом была суть? Годжо застывает. А Сугуру вслушивается в пустоту в его груди. У него-то сердце давно уже замерло. — Я знаю — у тебя обо мне сложилось не лучшее мнение, и да, я перебрал, но убивать, падре, я тебя не собирался, — негромко говорит он, слегка сжимая объятья. Вновь слабо раскачивается влево-вправо. Гето не особо уверен, что сейчас успокаивают его. Они сидят молча несколько минут. В мыслях уродливое перекати-поле, пустота и зачатки страха перед едва различимыми алыми пятнами зардевшегося рассвета, видного из дальнего окна, не до конца прикрытого плотной шторой. Слишком далеко, чтобы представлять реальную угрозу, но достаточно для того, чтобы наблюдать. Они оба следят за медленно расцветающим цветком солнца, едва-едва подобравшемся к горизонту. Сатору — боится солнечного света. Сугуру — начала нового дня. — Хочешь, украду тебя отсюда, падре? — шепчет Годжо, когда золото едва заметным росчерком растекается вдали. — Куда-нибудь в Токио или Осаку. Где много людей и нет времени на глупые мысли. Найдем место подальше от церквей. Гето горько ухмыляется. Проводит пальцами по шее. Очерчивает маленькие аккуратные ранки. — «Сугуру», — тихо произносит он. — М? — Мне нравится, когда ты зовешь меня по имени. — Это значит «да» или я себе надумываю? Гето сплетает пальцы их рук, мягко сжимая в конце — прямо как тогда, сидя в пятом ряду среди витражных стекол и готических сводов. Годжо целует его в макушку, разглаживая длинные пряди черных волос. А после вдруг тихо напевает красивую смутно знакомую мелодию. Слова сплетаются в ровный ряд рифм, и там нет ни единого о любви, но Сугуру чувствует ее в каждой строчке, и ему приятно позволить себе думать, что все это и правда для него. Он засыпает, как только голос Сатору тает в первых лучах рассвета.