Между строк

Мы не умрем, пока горят огни,

не уйдем, пока не тухнет свет.

                                                                              

      Ночь вгрызалась в серые, потрепанные стены хрущевки, давящие своей пустотой и постепенно осыпающейся штукатуркой. На полу стояли банки из под энергетиков, образовывая небольшую коллекцию. На столе — хаос из исписанных листов, и сидящая за ним вдохновленная Аня, лихорадочно пишущая что-то в очередном экстазе. Лишь небольшая лампа, стоящая на стеллаже, освещала рукописи девушки, прожигая их своим светом. Неясно было одно — сколько студентка уже так сидит, но можно было сказать точно — больше двух часов.       Как только появлялось настроение что-то написать, как только Ане давали какое-то задание, она доставала пакетик с белым порошком и, воспользовавшись им, брала стопку тетрадей, открывала одну, а затем начинала что-то долго и упорно писать, бубня под нос несвязные фразы. Страницы оживали под ее рукой, рождая все больше идей и мыслей. Иногда девушка замирала на пару минут, и казалось, что вокруг остановилось время: больше не слышен треск холодильника и тиканье часов, ветер, задувающий в форточку, уже не обдавал Аню приятной прохладой. Но, вернувшись в реальность, она все же продолжала черкать по бумаге. Употребляла студентка тогда, когда было выгодно ей: хочется похвалы от преподавателя или есть настроение написать очередной «шедевр»? Наркотики в помощь. А вот если оценка была не так важна или очередная девушка, по мнению Ани, не стоила потраченных усилий и денег, то желания притрагиваться к веществам не было. — Алёна, моя душа, я тут такое написала, — бормочет Дольская в трубку и улыбается, не веря своим глазам. — Ты головой тронулась, родная? Время видела? — отвечает подруга. — Да ты не понимаешь, — настаивала студентка. — Это произведение искусства! — Завязывай. Ты же знаешь, что я переживаю за тебя. — Мозги не делай и не читай нотации, а лучше послушай, — произнесла Аня, игнорируя слова близкой подруги, — «Разбирая «Двенадцать» Блока, традиционно мы концентрируемся на социальном и религиозном мифе. Однако, если отойти от содержательного уровня и взглянуть на поэму как на артефакт лингвистического и жанрового распада, открывается еще более радикальная и, на мой взгляд, пророческая ее функция», — продолжала девушка. — Давай ты мне завтра об этом расскажешь? — не дожидаясь ответа, Алёна повесила трубку.       Ничуть не огорченная поступком подруги, второкурсница продолжила читать вслух свое эссе, судорожно внося правки и подписывая ключевые моменты: «Мое мнение состоит в том, что «Двенадцать» — это прежде всего поэма о смерти языка и крахе символистской поэтики под натиском исторического шума. Блок намеренно и жестоко уродует свой собственный язык. Он не просто использует просторечия и жаргон; он устраивает звуковой террор. Поэма — это не монолог, а полифония обрывков речи, лозунгов, частушек и речевых штампов. Это не «мировой оркестр» в гармонии, а хаотичный шум, в котором смысл тонет в какофонии».       Дочитав, Аня, довольная собой, похлопала в ладоши, будто маленький ребенок, которому подарили красивую игрушку. Она, напрочь забыв выключить свет, легла в свою кровать, замечая, как эффект наркотиков спадает. Укутавшись в одеяло, девушка провалилась в сон с улыбкой на лице, опьяненная своей гениальностью.

***

      Влетев в кабинет за полминуты до начала пары, Дольская, мельком помахав всем присутствующим, села за последнюю парту к подруге. — Я уж думала, ты не придешь, — облегченно сказала однокурсница. — Алёна, ты что? Когда это я не приходила? — саркастично произнесла девушка, дожидаясь ответа, но их диалог был нарушен стуком каблуков.       В аудиторию вошла преподавательница, на вид не старше тридцати, как показалось Ане. Все замолчали. Девушка была одета в строгий черный костюм, из-под пиджака которого виднелась шелковая белая рубашка. Бледная кожа и огненно-рыжие волосы дополняли образ, делая незнакомку не просто привлекательной, а еще и завораживающей: некоторые ребята распахнули глаза, пожирая преподавательницу взглядом полным интереса. Она же, встав перед всеми студентами, наконец заговорила: — Здравствуйте, меня зовут Калинина Александра Константиновна. Я буду вести у вас все дисциплины, в названии которых есть: «русская литература». Прошлая преподавательница, Алла Ивановна, ушла по неизвестным мне причинам. Есть вопросы? — Возникла неловкая тишина, и никто, на удивление, не стал ничего спрашивать. Второкурсники были ошарашены уходом пожилой женщины, которая полюбилась всем. Это был светлый человек, заслуживший уважение к себе. Она была примером для подражания. — Жаль, что наша фиалка ушла, — прошептала Аня, но ответа от Алёны не последовало. Она так любила прежнюю преподавательницу, так восхищалась ею, что сейчас не могла найти подходящих слов, чтобы описать бурю нахлынувших эмоций. Девушка отвернулась, дабы посмотреть в окно и немного прийти в себя. — Раз ни у кого нет вопросов, мы можем начинать, — оглядев ребят, сказала новоиспеченная преподавательница.       Дольская пристально наблюдала за каждым движением Александры Константиновны, вслушивалась в каждое слово, лишь бы за что-то зацепиться и найти изъян, указывающий на ее непрофессионализм: неправильно употребленный термин, запинка, неуместное высказывание. Но преподавательница говорила безупречно. Всю пару она грамотно отвечала на вопросы второкурсников, доходчиво объясняла биографию Блока и настолько соблюдала субординацию, насколько это возможно: шутки парней автоматически пресекались или игнорировались. Пара прошла довольно быстро, и Аня, обескураженная то ли методами преподавания Александры, то ли ее приятной внешностью, вместе с однокурсниками вышла из кабинета.       Пошлые комментарии были слышны уже в коридоре, мол: «Симпатичная, да и задница что надо». Аня соврала бы, если бы сказала, что не думала о том же, о чем и впереди идущие люди. И вправду, девушка была уж очень хороша собой. Не каждый день встретишь в стенах университета молодую преподавательницу, а не очередную старую каргу. Безграничный поток мыслей прервала Алёна: — Эй, Дольская, ты что, как воды в рот набрала? — с усмешкой произнесла девушка и похлопала Аню по плечу. — Небось, понравилась тебе Александра Константиновна. — Не неси херни, — улыбнувшись, ответила студентка, не принимая шутку на свой счет.       Но все же, студентку и вправду заинтересовала Калинина. За холодностью и отстраненностью скрывалось что-то личное: неудавшийся брак? Звучит достаточно реалистично. А может, это не более чем недосып? В целом логично, — крутила Аня в голове. Не привыкла она к таким, на первый взгляд, бесчувственным и безэмоциональным людям. Если она их и встречала, то сразу старалась раскрыть и понять, что таится внутри этой глыбы льда, но, к сожалению или к счастью, ей никогда не удавалось этого сделать. После пары попыток девушка уходила из их жизни, мол: «Зачем мне тратить время на этих пустых людей, чья душа, скорее всего, не глубже лужи на асфальте?»       Три часа русского языка тянулись целую вечность. На последней паре, которую проводила Александра Константиновна, Аня чуть повеселела, ведь они разбирали поэму «Двенадцать», эссе по которой студентка написала еще ночью, даже не догадываясь, что это та тема, которую ребята будут проходить. Преподавательница увлеченно рассказывала об этом произведении и было видно, что оно ей импонирует: — Сторонники этой точки зрения, включая самого Блока в момент написания, видели в хаосе и насилии революции необходимую бурю, которая сметает «старый мир». Появление Иисуса Христа в финале интерпретируется как благословение нового пути, который избрала Россия. Христос становится символом высшей, не до конца осознаваемой двенадцатью красногвардейцами силы, ведущей их в будущее.       Аня заинтересованно слушала, пропуская через себя информацию, а после подняла руку и на вопрос: «Вы что-то хотели?» встала и сказала: — Знаете, я бы хотела выразить свое мнение. С данной позицией я полностью несогласна. Я воспринимаю поэму как насмешку над большевиками, трагедию русского духа, или же как произведение, полное нигилизма и предательства старых идеалов. Даже сторонники советской власти были смущены. Их беспокоило, что красногвардейцы показаны как «разбойники», а сама поэма воспринималась как откровенная пародия на революционные идеалы. По сути, Блок показывает не сознательных борцов, а марионеток слепой, разрушительной стихии, — решительно заявила Аня, ожидая реакции. Одногруппники посмотрели на нее с удивлением, так как не каждый осмелится перечить мнению и автора, и других людей. — Останетесь после пары и мы это обсудим, дабы не отходить от темы, — сказала преподавательница и продолжила свое повествование. — Ань, смелости у тебя хоть отбавляй, — прошептала соседка по парте, пытаясь не отвлекать остальных своими разговорами. — Я не буду молчать, если не согласна с мнением, — ответила студентка.       В скором времени пара закончилась и девушки остались наедине. Александра Константиновна, закрыв дверь и посмотрев на второкурсницу, начала разговор: — Я, если честно, опешила от вашей смелости, — чуть улыбнувшись промолвила преподавательница. — Расскажите мне вашу точку зрения подробнее. — Как я и говорила, даже сторонники советской власти были смущены. Строка «Польём-ка пулей в Святую Русь» явно символизировала не просто прощание, а стремление уничтожить старый мир и его идеалы. Это было воспринято как акт нигилизма и культурного вандализма. Также, религиозная интеллигенция и консерваторы увидели в этом кощунство — соединение имени Христа с бандой убийц и грабителей, идущих под красным флагом. Иван Бунин заявил, что Блок «прославил разбойников», так что я не одна придерживаюсь подобного мнения, хоть и не являюсь человеком религиозным. Максимилиан Волошин интерпретировал финал как символ расстрела Христа двенадцатью. В этой трактовке, Христос идёт не как вождь, а как первая жертва революционного насилия, идущая навстречу своей гибели от рук тех, кто якобы должен Ему следовать. Таким образом, поэма направлена против большевиков и их кровавого пути. Учитывая, что Блок ранее написал сатирическую пьесу «Балаганчик», где есть образы карнавала и фарса, некоторые критики видели в финале иронию. Христос в образе «снежной пыли», неузнанный, — это трагический или иронический символ потерянного идеала, который идет впереди отряда, не осознающего, что ему с этим идеалом делать.       Александра Константиновна внимательно слушала, периодически кивая, как будто взвешивая каждое слово. В ее глазах мелькнул интерес, не то учебный, не то личный, и Аня почувствовала, что сумела на самую малость растопить лед в душе преподавательницы. — Весьма интересный взгляд, — наконец произнесла Калинина. — Чувствуется глубокий анализ и страсть к предмету. Однако, я бы не стала так категорично отвергать возможность более оптимистичной интерпретации. Поэзия — искусство многогранное, и каждый читатель вправе видеть в ней то, что откликается в его собственном сердце. Но ваше мнение, безусловно, заслуживает внимания. — Возможно, — уклончиво ответила Аня, — но я предпочитаю смотреть на вещи реалистично. — Как вас зовут? — Аня Дольская. — Что ж, Анна, благодарю вас за интересную дискуссию. Было приятно услышать столь смелую точку зрения. В завершении, я предлагаю вам поучаствовать вам в каких-нибудь выступлениях и конкурсах. — Я не против, — изумленно выпалила девушка, не задумываясь ни на секунду. — Я изучу данный вопрос и в ближайшее время дам вам знать. Можете идти, — улыбнувшись, ответила Александра Константиновна.       Аня вышла из кабинета с бешено колотящимся сердцем, полная надежд и мечтаний. Она давно хотела получить признание, и, наконец, ее оценили по достоинству. Девушка всегда воспринимала свое творчество как нечто личное, как способ выплеснуть на бумагу свои мысли и чувства, не рассчитывая на то, что они могут быть интересны кому-то еще. Студентка шла по коридору, почти не замечая окружающих. В голове крутились мысли о предстоящих выступлениях, о темах, которые она могла бы затронуть, о том, как лучше донести свою точку зрения до слушателей. Ей хотелось говорить о простых вещах: о любви и утрате, о надежде и разочаровании, обо всем человеческом.       У выхода из университета ее ждала Алёна. — Ну, чего там? — поинтересовалась девушка с ехидной улыбкой. — Она похвалила меня и предложила поучаствовать в каком-нибудь конкурсе! — воскликнула второкурсница, обняв свою подругу со всей радостью.       Девушки шли до метро вместе, и Аня все никак не могла замолчать, делясь мечтами и размышлениями с Алёной. Разойдясь по разным поездам, студентка воткнула наушники в уши и с гордостью за саму себя направилась домой.