Стальные мышцы, стальное сердце

Сорок пять лет. Возраст, когда мужчина должен пожинать плоды своих трудов. Как оно принято, посаженное дерево, дом, сын. Для Сэма Стивенса это означало лишь одно: его тело, некогда сильное, как стальная балка, теперь по утрам отзывалось глухой, ноющей болью в пояснице. Его руки, способные выковать узор тоньше паутины, слегка дрожали, когда он подносил первую с утра кружку кофе. Он был густой, черный, словно нефть плескалась в его чашке. Он не бодрил, а лишь прогонял остатки сна, передавая эстафету ежедневной усталости.       Кузница Сэма была его обителью. Воздух, насыщенный запахом раскаленного металла и угля, звон молота о наковальню, яростный жар горна — все это когда-то было музыкой его души. Сейчас это был просто лязг. Бесконечный, монотонный грохот, под который он отстукивал свои дни. Он был искусным мастером, лучшим в Вестфилде и окрестностях. Заказы лились рекой: подковы для фермеров, решетки для окон богатых горожан, изящные светильники для новой ратуши, именные приборы и многое другое. Он ковал все, и все выходило у него искусно, как подобает мастеру своего дела. Но с каждым ударом молота ему казалось, что он забивает гвоздь в крышку собственного гроба.       Сэм обеспечивал свою семью: Эмили, его ненаглядную возлюбленную, Элли и Макса, его двух ангелочков. Их смех был единственным лекарством, которое хоть как-то вытягивало из безпробудной апатии. Но даже его любовь к ним стала тяжелым, давящим грузом. Он видел, как Элли мечтает о новом платье, как Макс с восторгом смотрит на игрушечных солдатиков в лавке. И он работал. Работал до седьмого пота, до темных кругов под глазами, до полного изнеможения, чтобы у них было все. Чтобы крыша над головой была крепкой, чтобы на столе всегда была еда. Чтобы быть мужчиной.       Раньше работа приносила удовольствие. Сэм видел в куске железной руды душу, которой нужно было смастерить сосуд. Теперь это был лишь мертвый металл для чужих нужд. Выходных не было. Были лишь короткие перерывы на сон, которые не приносили отдыха как такового, и на ужин, который он уплетал, проголодавшись за рабочий день, почти не чувствуя вкуса, думая лишь о том, как бы добраться до постели.       Душевный груз на его горбу становился все тяжелее с каждым днем. Сэм ощущал себя загнанной лошадью, с каждым днем все тяжелее переставляющей забитые ноги. Мысль, тихая и отвратительная, давно поселилась в углу его сознания. А что, если остановиться? Разорвать разом порочный круг? Сначала он ее отгонял. Но чем тяжелее становилось, тем громче звучал этот дьявольский шёпот. Он не хотел умирать. Лишь хотел перестать чувствовать эту всепоглощающую пустоту. А смерть казалась единственным способом.       В тот вечер он закончил работу в восемь — невероятно рано для него. Горн был потушен, молот зачехлен. Он стоял в темной, остывающей кузнице и чувствовал не облегчение, а стыд. Стыд за эти несколько украденных у работы часов. — Папа! — Элли и Макс влетели в него, как ураган, обнимая его за закопченные штаны. — Ты дома! Их восторг пронзил его больнее любого ножа. Он не заслуживал такой радости.       За ужином он молчал. Эмили стреляла в него встревоженными взглядами, но не расспрашивала. Она привыкла к его усталости. — Давай прогуляемся, — вдруг предложил он, отодвигая тарелку. — Куда-нибудь сходим.       На улице царили приятные сумерки. Они шли неспеша, и Сэм чувствовал, как маленькие ладошки детей доверчиво лежат в его огромных, мозолистых руках. Он смотрел на них и пытался впитать этот момент, запечатлеть его в памяти, как фотографию. Проходя мимо магазина игрушек Брэпси Хилинса, дети как вкопанные остановились у витрины: — Смотри, папа! Лошадки! — восторженно прошептала Элли. На полке, за стеклом, замерли в изящном противостоянии две деревянные фигурки: кони, вставшие на дыбы — вороной и белоснежный. Они были вырезаны с удивительным мастерством, в них чувствовалась сила и непокорность, даже бунт. — Они как Инь и Ян, — тихо сказала Эмили, стоя рядом с ним. — Две половинки одного целого.       Сэм молча вошел в магазин и купил обе. Дети не могли поверить своему счастью. Они несли игрушки, бережно прижимая их к груди, как величайшие сокровища. Потом семья зашла к Сьюзи, матери Сэма. Дети обожали бабушку. — Мама, можно детки останутся у тебя на выходные? — попросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. — Нам с Эмили нужно… кое-что обсудить.       Сьюзи, мудрая и понимающая, просто кивнула, обняла его и прошептала на ухо: "Береги себя, сынок". Сэм присел на корточки перед Элли и Максом. Он обнял их так крепко, что те начали верещать: "ой, задушишь же!" Он вдохнул запах их волос, поцеловал их в макушки, пытаясь передать всю свою любовь в этом одном, последнем объятии. — Я люблю вас, — сказал он, и голос его дрогнул. — Помните это. Всегда.       По пути домой он купил бутылку дорогого красного вина. Вместе с Эмили они сидели в гостиной. Зажженые свечи создавали уютную, даже интимную обстановку. Сэм говорил. Говорил Эмили, как она прекрасна, как он любил ее с первой их встречи, как она была его самым большим везением. Он говорил так, как не говорил годами. Искренне, страстно, отчаянно. Словно в последний раз.       Позже последовала страстная ночь. Для Эмили это было возрождением близости, долгожданным соединением. Для Сэма — прощанием. Каждое прикосновение было одновременно блаженством и пыткой. Тело Эмили, нежное и такое родное, обжигало его снаружи, но внутри бушевала пустота, холодная и бездонная.       Эмили уснула у него на руке с милой улыбкой на лице. Он лежал и смотрел в потолок, слушая ее ровное дыхание. Тишина в доме была оглушительной. Мысли скомкались.       В четыре утра Сэм осторожно высвободил свою руку, встал и подошел к столу. На клочке бумаги он вывел одно-единственное слово: «Люблю». Больше он ничего не мог написать. Все слова казались фальшивыми.       Одевшись, он вышел из дома и направился к кузнице. Ночь была холодной, но он не чувствовал этого. Внутри него шел безумный, но тихий монолог: "Это правильно. Они будут страдать, но потом поймут. Им будет легче без меня. Эмили еще молода, она найдет другого. Дети…дети забудут. Я лишь обуза. Ничто. Старая кляча. Я не могу больше просыпаться с этим камнем на груди. Я не могу больше заставлять себя улыбаться. Это единственный выход. Самый верный".       В кузнице, в ящике с инструментами, под грудами старого железа, лежал револьвер. Старый и надежный, купленный когда-то для защиты от диких зверей в лесу. В барабане была одна-единственная пуля. Он всегда следил, чтобы она была там. На всякий случай.       Сэм взял револьвер и взвел курок. Звук щелчка в ночной тишине прозвучал оглушительно громко. Он поднес дуло к виску. Давление холодного металла на кожу было отчетливым и неумолимым. Все его потуги сейчас скопились на кончике дула.       И тут его тело взбунтовалось. Рука задрожала так, что он едва мог удержать оружие. Ладонь вспотела, палец соскользнул с курка. Он попытался прийти в себя, успокоиться. "Вдо-о-ох", - голос дрожал. Страшно Сэм пытался выстрелить, но мускулы не слушались. Все его «стальное» тело, все эти мышцы, выкованные годами тяжелого труда, оказались бессильны перед простым приказом мозга, ибо нервы давно проржавели.       Внутри него поднялась буря. Волна страха, отчаяния, дикого желания жить захлестнула его. Он не боялся смерти. Он боялся боли. Боялся, что не увидит, как Элли пойдет на свой первый бал, как Макс впервые возьмет в руки молот. Боялся, что оставит Эмили одну с этим горем. Свою милую Эмили, так сладко спавшей на его руке совсем недавно. С рыданием, которое вырвалось из самой глубины его существа, он отшвырнул револьвер. Он упал на колени среди угля и металлической стружки и зарыдал, как ребенок. Его трясло. Он плакал над своей слабостью, над своим бессилием, над тем, что у него не хватило смелости даже на это.       Когда слезы иссякли, он поднялся. На его лице не было ничего. Ни боли, ни печали, ни гнева. Полная, абсолютная пустота.       Сэм вернулся в дом. Эмили спала. Он подошел к столу, взял записку, смял ее в комок и выбросил в мусорное ведро. Потом лег рядом с женой и уставился в темноту.       На следующее утро все было как всегда. Он встал на рассвете, выпил свой черный кофе и пошел в кузницу. Молот снова застучал по наковальне. Меха снова раздувались. Привычное дело. Он работал. Просто работал. Иногда его взгляд падал на полку, где стояли две деревянные лошадки — черная и белая, гордые и непокорные. Он смотрел на них, и в его душе ничего не шевелилось, кроме одного неразрешимого вопроса, который висел в воздухе, как неслышный звон: "А как было бы лучше?"