Первый снег

      Декабрь мягко душит Токио в своих объятиях, пока запоздалый северный ветер заводит тоскливую колыбельную. Воет, стенает, голосит на все лады, нагоняя низкие тучи. Небо, кажется, вот-вот рухнет на землю одеялом, под которым невозможно дышать — и тогда все закончится.       Вот бы все закончилось.       Дендзи кутается в дутую куртку, прячет покрасневший нос в шарф. Перчатки опять забыл дома, что ж такое — дурная патлатая башка совсем не соображает по утрам. Теперь пальцы левой руки колет от мороза: на кармане заело молнию, и она так и не расстегнулась. Надо бы воском смазать, думает Дендзи. Отличная мысль. Жаль, не вовремя.       Он задирает голову и смотрит в желтовато-серое небо. Облака рыхлые и рваные, словно расползаются по краям, разваливаются на части. Дендзи как-то, шатаясь по бесплатным лекциям в разных универах от нечего делать и внезапно проснувшейся тяги к знаниям, зашел на одну по медицине. Там высокий тощий мужик в белом халате тыкал указкой в слайды на интерактивной доске и, активно жестикулируя, рассказывал, как опасно курение. К каким приводит болезням, как долго мучается человек, выхаркивая собственные легкие. Легкие, в общем-то, на тех слайдах и были: цветные сочные фотки с явно наболтанной яркостью для пущего эффекта. На одном из снимков ткани были уже явно гниющие, в процессе распада, с рыхлой текстурой. «Как сахарная вата», — подумал тогда Дендзи, а когда вышел с лекции, то достал сигарету из пачки Wild raven и закурил прямо на ступенях.       «Как легкие умирающего курильщика», — думает сейчас, разглядывая облака, прокопченные дымом из фабричных труб, изуродованные химическим дождем, скопившемся в их невидимых кишках и готовом пролиться на землю.       Дендзи надеется, что это будет именно дождь. Какой угодно: слабый обложной на несколько суток или быстрый и сильный, затапливающий подземные парковки из-за неправильно сконструированных ливневок. Лишь бы дождь.       Лишь бы не снег.       Дендзи заходит в здание Бюро общественной безопасности, на ходу расстегивая куртку. Сегодня знакомство с новичками — он накануне как раз изучил их дела. Ребята толковые, да только нахера их всех сюда несет помирать зазря? Он скрипит зубами от раздражения, когда к нему сбоку подлетает худенькая девочка с двумя жидкими хвостиками из числа этих самых новичков и начинает тараторить.       «Легенда»       «Человек-бензопила»       «Победитель древних тварей»       И все в этом же духе.       Заткнись, заткнись, заткнись.       Он отстраненно кивает, шагает в раззявленную пасть открытой кабинки лифта, и девчонка забегает следом, продолжая сыпать титулами и перемежать их благодарностями. И ему по-хорошему заткнуть бы ее, рявкнуть матом да напугать до усрачки, но он так и не научился этому за столько лет. Кисибэ до сих пор на него за это ругается — мол, пацан, ты ж прошел буквально через ад, да еще и не один раз, а орать на людей до сих пор не умеешь.       Тот еще вредный старикан. Встал пару лет назад во главе Общебеза, как единственный переживший весь пиздец ветеран, и никак его на пенсию не спровадят. Да и демонюги жрать его, видать, отказываются — наверное, он для них жилистый и горький. Невкусно им, видать, уродам.       С другой стороны, Дендзи без Кисибэ, наверное, не вывез бы. Докучливый, ворчливый, всем недовольный, но все-таки последняя частичка прошлого, которое все вытекло, просочилось между пальцами с пожелтевшими от табака ногтями. Иногда Кисибэ тащил его после работы в бар, и пока Дендзи напивался там до отключки, все смотрел на него, упершись щекой в подставленную ладонь. Застарелый шрам прятался под неопрятной трехдневной щетиной, седина в волосах глянцево блестела в неоновом освещении, губы кривились всякий раз, как Дендзи пытался заговорить о них. Тех, кто был и кто ушел. Кисибэ, оставшись последним выжившим из старого состава охотников, не любил вспоминать — с годами все больше. А Дендзи боялся забыть хотя бы одну деталь. Так и прокручивал в мыслях нон-стопом болючей нарезкой: улыбка Химено до ямочек на гладких щеках, следы от тугой повязки на правом глазу, которую она иногда чуть-чуть сдвигала в сторону, чтобы с наслаждением почесать зудящую кожу. Совсем немного, всего на пару миллиметров, чтобы никто ничего лишнего не увидел. Стеснялась, что ли?..       Вспоминал Пауэр: пушистая копна волос с задорно торчащими на самой макушке рожками. Дендзи любил щекотать их, а Пав сперва бесилась на это, а потом начала сама приходить и ластиться, подставляя голову. Даже волосы мыла перед этим, чтобы ему приятнее было касаться. Потом они шли на кухню, и Пав готовила рамен. Из раза в раз получалась несъедобная дрянь: она крошила туда сразу весь корень имбиря, вообще не заморачиваясь над тем, что его там должна быть всего щепотка. Но Дендзи все равно ел. Ему и не такое доводилось жрать в голодные нищие годы. А еще ужасно не хотелось обижать Пауэр. Она жадно следила за тем, как пустеет тарелка и всегда радостно взвизгивала, когда Дендзи облизывал края прежде чем пойти и помыть. После воспоминаний о Пав перед глазами всегда вставала пушистая мордочка и любопытные зеленые зенки Мявки, но Дендзи тут же бешено мотал головой до ломоты в висках: больно. Не уберег то последнее, что оставалось у него на память о лучшей подруге. Не уберег то, что было для Пауэр важнее всего.       Не уберег равно предал.       Макиму-сан вспоминать не любил вообще: сразу начинало колоть в горле и щипать в носу, а еще год за годом все сильнее закипала злость на нее за то, через что она его протащила. Мыслями Дендзи сразу перекидывался на Наюту… и это, черт возьми, не помогало, никогда не помогало. Наюта в гостиной, Наюта в кухне, Наюта на фудкорте, вся перемазанная ягодным джемом: весело хохочет и уворачивается, пока Дендзи ворчит, пытаясь вытереть ей щеки. Наюта выгуливает собак в парке за домом. Улыбается солнечно, черноволосая и веснушчатая. Пришла залечить его шрамы, а стала новой раной, той, что никогда не затянется свежей розовой кожей, так и останется кровоточить, пока сердце Дендзи — Потита — гоняет туда-сюда кровь. Блюдо с отрубленной головой въелось в память пятном соевого соуса, которое никак не вывести. Дендзи до сих пор запах суши не выносит, его сразу начинает тошнить.       Двери лифта открываются и он быстрым шагом направляется к себе. Девочка с нелепыми хвостиками мнется за спиной, но все-таки идет по своим делам. Все равно они встретятся позже.       Кабинет заместителя главы Общебеза встречает неуютной тишиной. Раньше Дендзи пытался спасаться музыкой, притащил с собой колонку, работал под шумный джей-рок и замысловатый репчик, да только тишина продолжала расползаться в его голове, обволакивая все звуки, точно войлока в уши напихали, и в ней изредка слышался чужой — близкий — смех. Тогда Дендзи вздрагивал, сжимал пальцы в кулаки и глубоко дышал.       Он нанизывает куртку на плечики и вешает на стойку для верхней одежды рядом с черным мужским пальто — не в размер, не его, и хранить такое дома слишком горько, вот он и держит на работе странную память о былом. Садится за стол и перебирает дела, прикидывает, с кем именно из опытных охотников лучше поставить каждого из новичков. Вот этот хорош в ближнем бою, а девчонка, что сейчас доставала его, отлично метает ножи. Надо бы еще узнать, с какими демонами они заключили контракты за последние дни — и вот тогда можно будет принимать окончательное решение.       Салаги-охотники вваливаются к нему всей гурьбой. Лица, изученные по фотографиям в личных делах, размазываются, словно пальцем по свежей краске провели. Дендзи не может запомнить ни одного из них, кроме высокого худого паренька с края. Хидео Ичикава, семнадцать лет. Когда возвращался из школы еще совсем ребенком, стал свидетелем того, как демон Танка одним выстрелом снес весь его квартал. Погибла вся семья в полном составе: родители, две сестры и бабушка-инвалид с кислородным баллоном. Зачем Дендзи запоминал такие мелочи из заполненных ребятней анкет, приложенных к личным делам, он не знал, но каждая деталь въедалась в голову. Почти все эти дети умрут в ближайшие несколько месяцев, умрут страшно и кроваво, и их имена он забудет, а истории останутся с ним.       Бесполезный груз.       Но кто-то должен все это помнить.       Он выгоняет всех из кабинета и зовет по одному: о своих демонах новичкам лучше пока лучше не трепать направо и налево, такое уж правило. Слушает о контрактах, подперев небритую со вчера щеку кулаком, пока не понимает, что выглядит уже совсем как Кисибэ — осталось только флягу себе завести и прикладываться к ней каждые десять минут. Спешно ровняет спину, складывает ладони перед собой на столе, точно прилежный школьник, и слушает дальше. В глазах каждого новичка — уважение, восхищение, обожание: сам человек бензопила сейчас перед ними! Дыра в груди под шнуром стартера голодно разрастается до краев, обозначенных телом Дендзи, готовая выплеснуться за его пределы. Он так долго мечтал о том, чтобы его приняли и полюбили, а теперь вся эта любовь для него на вкус как тот гнилой бургер из мусорки, что они ели на пару с Потитой.       Хидео Ичикава последний заходит в кабинет и рассказывает о своих контрактах. Дендзи изучает его внимательным взглядом. У Ичикавы черные волосы почти до плеч, ровная осанка, чуть сдвинутые к переносице брови и голубые глаза — честные и серьезные. Он говорит про контракт с демоном Лисы и затем показывает до боли знакомую катану, сняв ножны с плеча. Дендзи вздрагивает всем телом, ему хочется рассмеяться в голос. По лицу катится крупный пот, от порыва ветра дрожит стекло панорамного окна за спинкой его сиденья. Мальчишка рассказывает про демона Проклятия, а Дендзи хочется взять его за шкирку и вышвырнуть из кабинета, из здания Бюро, из Японии, из собственной жизни: иди нахуй, пожалуйста, мне уже однажды хватило.       Но Дендзи этого не делает. Охотников по-прежнему мало — мрут один за одним.       Хоть что-то в этом мире не меняется, превратившись в часть безрадостной статистики: люди все так же боятся, демоны все так же сильны, охотники все так же смертны.       It’s a circle of life, как пелось в одном ярком мультике, что смотрел Дендзи. Только купил тогда новый телек: непривычно тонкий, с плоским большим экраном. Не поставил на тумбочку, а повесил на стену, и на первом же канале попал на этот мультфильм. Он был с хэппи-эндом, конечно же с хэппи-эндом, да только Дендзи в него ни капли не поверил.       Хэппи-эндов в жизни не бывает.       Ближе к концу рабочего дня прибегает секретарша, приносит кипу документов, уже заверенных Кисибэ — остался Дендзи, а затем и Аса. Она тоже теперь здесь работает и когда-нибудь наверняка возглавит это место. Дендзи до сих пор искренне не понимает, зачем вообще нужны их печати раз есть Кисибэ, но послушно подмахивает бумагу за бумагой, чувствуя себя комнатной собачкой.       Ему не привыкать. Так ведь и помрет однажды, как безродная дворняга.       Аса заходит через полчаса забрать подписанное в свой кабинет. Зовет отдохнуть и расслабиться, но он быстро оглядывается на темнеющий провал окна и, обернувшись к Асе, качает головой. Не сегодня. Кажется, у него другие планы на этот вечер.       Да и вечера их уже вызубрены, как молитва, наизусть. Сперва какой-нибудь стейк-хаус или раменная — как захочет Аса, потому что Дендзи без разницы, какой едой давиться, она вся давно потеряла для него вкус. Потом неловкая беседа: им проще молчать, чем разговаривать, и любой их разговор превращается в пытку для обоих. А дальше по накатанной. Аса будет пить коктейль за коктейлем, пока не перейдет на чистую водку, затем Дендзи будет придерживать ей волосы в туалете, ждать, пока она прополощет рот и помогать искать в сумке жвачку. Они вернутся на свои места и в какой-то момент Аса пересядет на его диван, прижмется и сперва заплачет, а потом поцелует. А может, наоборот. Дендзи привык к обоим вариантам и знал, что все они ведут к одному: в постель либо к нему, либо к Асе. Секс, которого он раньше так хотел, оказался делом приятным, но чем больше серость обволакивала прежде пеструю реальность Дендзи тем более пресной казалась ему физическая близость. Иногда он трахал Асу со всей отдачей, отчаянно и почти зло, но так, чтобы не сделать больно, а иногда мастерски увиливал от перепихона по этой странной недолюбви-передружбе и ждал, пока она заснет, а после кутал в одеяло и уходил спать на диван в гостиной.       Аса пожимает плечами в ответ на отказ — что ж, бывает и такое — и уходит, прижав стопку документов к груди. Дендзи тупо смотрит на свое имя в последнем оставшемся перед ним приказе о чьем-то переводе в более тихий и безопасный филиал подальше от Токио и торопливо встает из-за стола, чтобы догнать Асу в коридоре и отдать ей забытое ими обоими.       От слов «Заместитель главы Бюро общественной безопасности Дендзи Хаякава» каждый раз словно прилетает под дых.       После десяти вечера здание Общебеза пустеет окончательно. Теперь тут лишь дежурные на первом этаже перед вертушкой, да Дендзи в своем кабинете на четвертом.       Он долго сидит спиной к окну за опустевшим столом: разобрал все залежи бумаг, мог бы пойти домой, но не хочет. И в окно смотреть тоже не хочет, потому что знает, что именно там увидит.       Ветер стих и больше не пытается выбить стекла. Ночной Токио — кошмар для эпилептика, сияет и переливается так, что в глазах рябит даже у Дендзи. Он словно дальтоник: видит яркий свет, но не понимает цвета, потому что это все — серое. Серое, серое, серое, всех оттенков и тонов. Горло словно колючей проволокой сдавили, глаза поднимаются к потолку и не мигают.       Дендзи наконец поворачивается к окну, готовый и принявший то, что ждет его там. Он больше не гонит от себя горькие мысли, а ждет неминуемое.       Ждет каждый год.       Сегодня серость мегаполиса и чернота декабрьской ночи разбавляется еще одним цветом.       Снег, нежный и пушистый, опускается с неба. Бесшумно крадется мягкими подушечками по земле, словно хищный зверь, чтобы потом выпустить когти и покончить с Дендзи одним ударом тяжелой лапы.       Покончил бы уже, так нет — десятую зиму подряд он проходит через одно и то же.       Дендзи ненавидит первый снег, потому что вместе с этим снегом приходит он.       Дендзи любит первый снег, потому что вместе с этим снегом приходит он. Пальцы отыскивают в кармане пиджака пачку Wild raven и судорожно стискивают: ни разу за сегодня не ходил курить, а теперь, походу, выкурит все сразу.       Дверь кабинета открывается без стука.       Аки заходит и тихо закрывает ее за собой.       Дендзи хочется забиться в угол и протяжно выть оттуда, как шавка, которую облили кипятком, и теперь с бока облезает шерсть и помертвевшая кожа, обнажая мышцы. Именно так — голым и почти наизнанку вывернутым — он себя и чувствует каждый раз, когда с первым снегом приходит его лучший друг. Его мертвый друг.       Друг, которого он сам и убил.       — Десять лет уже прошло, а, — Аки улыбается уголком губ и садится напротив. Никогда не рядом — всегда через стол. Дома в гостиной или на кухне. На работе. В первый раз пришел, пока Дендзи сидел в каком-то кафе и разглядывал редкие хлопья снега на одежде людей за окном. Тогда он подумал, что сошел с ума, да и сейчас не был уверен, что это не так.       Кисибэ всегда говорил, что хороший охотник должен быть на всю голову ебнутым. А Дендзи был хорошим охотником.       После того, как Аки пришел в третий раз, и Дендзи понял закономерность, то подумал — а не стоит бросить ли все и свалить куда-нибудь, где нет зимы, а значит, и снега. Может, в Малайзию какую. И никогда-никогда-никогда больше не видеть эту пронзительную голубизну глаз с редкими прожилками зелени у самого зрачка, не слышать спокойный низкий волос и не чувствовать слабый запах табака пополам с одеколоном. Дендзи уже полез в интернет смотреть ближайший рейс до Малайзии, когда понял — тогда он действительно больше не увидит Аки Хаякаву.       Никогда.       Никогда.       Н и к о г д а.       — Он похож на меня, да? — Аки перебирает дела новобранцев и находит Ичикаву. — Смотри-ка, даже истории наши чем-то схожи. Дендж, тебе не кажется, что это знак?       Дендзи никогда не говорит с ним, только слушает, слушает и умереть хочет, да только все не умирает — ведь Аки тогда не к кому будет приходить.       — Возьми его в напарники. А Асу можешь поставить с кем-то другим. Вам все равно придется разделиться на время, чтобы натаскать новичков, не парами же их ставить, желторотиков этих.       Аки смотрит в окно, Дендзи — на Аки. Наконец Хаякава переводит на него взгляд и снова улыбается.       — Никак не перестану удивляться тому, что ты уже старше меня. Только дурень все такой же, и угасаешь зазря, — губы больше не плавятся в улыбке, Аки хмурится, разглядывая Дендзи. Тот ощущает себя картиной в галерее, словно на шею ему нацепили резную рамку и выставили напоказ, но в эту игру можно играть вдвоем, и он тоже рассматривает Аки.       Хаякава всегда выглядит, как в последний день перед тем, как ушел к Макиме и вернулся уже полудемоном Огнестрела — без одной руки. Пустой рукав пиджака колышется при каждом его движении, перетягивая на себя внимание Дендзи, но тот встряхивает головой и снова смотрит в лицо, въедливо изучает и запоминает гладковыбритые скулы, тонкие губы, длинный нос и дрожащие пушистые ресницы. Взгляд цепляется за пучок на затылке: даже когда демон Лисы разорвал контракт, Аки не состриг волосы, которые порой скармливал ему вместо своей кожи. Думал отрезать потом, когда они вернулись из Ада, и он понял, что с длинными волосами и одной рукой многовато выходит возни, но тогда они с Дендзи покумекали и поняли, что любая перемена напугает Пауэр, которая все никак не могла оправиться после встречи с демоном Тьмы. Так Аки и не подстригся, все ждал, чтобы Пав полегчало.       Не дождался.       — Дендж, я всякий раз умиляюсь, глядя на свою фамилию рядом с твоим именем, — Аки никогда не давит на друга нравоучениями о неправильности его жизни, и он за это ему благодарен. — Это как потерять младшего брата, а потом обрести еще одного.       Дендзи прокусывает губу до крови. Иногда очень хотелось, чтобы Аки приходил к нему в гневе, полыхающий ненавистью и обидой за то, что Дендзи убил его, так и не найдя иного способа остановить, но вместо этого Хаякава из раза в раз говорил с ним ласково, как с тяжелобольным человеком на смертном одре.       — Она тебе идет. Да и ты жил без фамилии слишком долго. Правильно сделал, что мою взял… а, ладно, я тебе который год одно и тоже говорю. Наверное, надоел.       Дендзи шелестит смятой пачкой сигарет в кармане, Аки хмыкает, замечая это.       — Вот бы сейчас покурить… кури за нас обоих, хорошо?       Аки встает и идет по кабинету. Трогает вещи, мнет между пальцами ткань куртки — теплая ли. Треплет по волосам, как будто Дендзи четыре годика, а тот и не против, хоть от каждого прикосновения и горит в груди. Выдвигает ящик за ящиком в картотеке, читает отчеты, качает головой — сколько же новых тварей повылезало. В нижнем ящике находит галстук Пауэр, повязку Химено и запасной ошейник Мявки с бубенчиком и в нелепых стразах. Дендзи следит за тем, как между бровей Аки появляется горькая складка, а длинные ресницы опускаются, пряча глаза. Тени на бледном лице становятся заметнее, губы болезненно поджимаются. Ящик закрывается со громким стуком, Аки садится обратно на стул с размаху, и тот коротко, резко — крррак! — скрипит.       — Зря ты Асе отказал. Сходил бы с ней да развеялся, завтра все-таки выходной, — как ни в чем не бывало говорит Хаякава, а Дендзи мотает головой. — Меня ждал, да?       Дендзи кивает, Аки улыбается. Он вообще много улыбается, когда приходит к нему раз в году. Гораздо чаще, чем улыбался при жизни.       — Мертвым за живыми не поспеть, Дендж.       Комок в горле не дает не то что говорить — дышать. Дендзи уже много лет хочет сказать Аки о том, как ему жаль, как он не хотел его убивать, как бы ему хотелось, чтобы тот жил дальше… да только все равно времени у друга оставалось в обрез с этим его Проклятием.       Надо заставить Ичикаву разорвать контракт и забрать у него Гвоздь, думает Дендзи. Он не хочет смотреть на то, как еще один славный добрый мальчишка сгорает у него на глазах.       Аки молчит, пока Дендзи обдумывает это все, а после кивает, соглашаясь с ним.       — Если думаешь, что так будет правильно — делай, Дендж.       Они сидят в молчании какое-то время. Дендзи оглядывается на окно — снег стал крупнее и валит уже сильнее. Завтра Токио ждет дорожный коллапс.       — Поиграем в снежки? — склоняет голову набок Аки, и Дендзи не выдерживает. Хлюпает носом, мажет по лицу слезы, слюни и сопли, и ревет, как шестилетка, пока плечи не обхватывает рука — теплая, будто и не мертвецу принадлежащая. — Тихо-тихо. Я пошутил. Прости, шутка ужасная вышла.       Аки баюкает его, прижимая к груди в почти что отеческом жесте, и впервые за все эти годы его посещений Дендзи становится спокойно и даже легко. Смешно: он чувствует себя по-настоящему живым лишь когда к нему приходит мертвый друг. Не на контрасте с ним, а просто потому что Аки сам кажется живым, живее самого Дендзи.       — Мне пора, друг. Мы увидимся через год, ладно? — всегда спрашивает его об этом, и тот всегда кивает в ответ, зная, что только что заключил с ним очередной контракт: Дендзи остается в живых еще на год, а Хаякава снова приходит, как только на землю ложится первый снег.       Аки напоследок снова треплет его по волосам единственной рукой и идет к выходу из кабинета. У самой двери касается ладонью воротника пальто на вешалке-стойке и оглядывается на Дендзи.       — Носи мое пальто, Дендзи. Оно всегда было тебе впору.       Токио прячет углы своих высоток и небоскребов под белым покрывалом, скрывает под ним переполненные мусорки в темных переулках с битыми фонарями — словно толстый слой пудры наносит на изуродованное шрамами лицо, забивая в рытвины стежков белую взвесь. Дендзи не может заночевать прямо в Бюро: Аки ушел, пора и ему возвращаться в квартиру. Подходит к вешалке, разглядывая свою куртку — для такой погоды в самый раз, покупал специально под капризную столичную зиму.       И опускает пальцы на теплый кашемир.       Снег падает на темную шерсть, блестит и переливается под светодиодными вывесками. Дендзи поднимает высокий воротник, защищая шею от холода — шарф остался в рукаве куртки.       Пальто Аки сидит на нем идеально.