И не стоит прекословить…

             Айрис старается ходить по дому очень тихо, наступая на выверенно не скрипучие доски паркета и подбирая полы старого, уже давно не по размеру ей платья. Но матушка все равно слышит. Иногда Айрис кажется, что матушка после смерти отца тоже умерла и вернулась выходцем. Она слепа, но уши у нее, как у охотничьей собаки. Айрис медленно идёт по огромному, но ставшему с годами таким тесным дому. Она бы накинула меховой плащ или даже два и руки бы спрятала в перчатках и муфте. Надор зимой выстывает, словно погреб. Кажется, что даже на улице теплее. Но матушка запрещает надевать что-то, кроме простого серого платья. Айрис с годами начала понимать — это не оттого, что самой ей тепло в почти не протопленных комнатах. Матушка просто боится, что если одеть девочек красивее и теплее, они немедленно сбегут. Матушка видит мир очень странно, Айрис это не так давно поняла. Она словно слепа и достраивает происходящее вокруг только по долетающим звукам. Она была слепа, когда Дейдре каталась по полу от боли в костях спины, а Айрис умоляла послать за лекарем. Мать кричала: — Ты что думаешь, я не вижу, что она притворяется? Это ты их подговорила, бесстыжая?! А потом было все, как всегда. Матушка хлестала ее костяными четками по лицу и вытянутым рукам, отвешивала пощечины, пока весь подбородок дочери не залила кровь. Кричала: — Вы на все пойдёте, только бы выбраться в мир, бесстыжие! Кавалеров вам подавай? Кавалеров, говори, дрянь?! Айрис было четырнадцать, и восемь из них она не покидала стен Надора даже на час, Айрис не знала по-настоящему, о чем кричала мать, но она покорно соглашалась сквозь слезы и сжатые зубы: — Да, маменька, кавалеров… Матушка была слепа, когда Айрис показывала ей свои и сестер многажды перешитые детские платья, когда просила давать им чуть больше еды, хотя бы столько же, сколько Нарье, их белой собаке, когда Айрис спрашивала, что столь страшное таится за стенами замка, что им нельзя выйти даже на двор. Мать как будто не слышала этих вопросов и просьб, она заморожено сидела у себя в углу в гостиной или в отцовском кабинете, что-то вязала или читала Эсператию, по временам надолго замирая, глядя в пространство. А порой, по неуловимым причинам, мать оживала, обретала глаза, уши и голос. Впрочем, только для того, чтобы в очередной раз наброситься на Айрис то с нелепыми обвинениями, то с крепкими, словно созданными для избиений, четками или колотушкой для ковров. Она в каждом, самом невинном вопросе слышала желание обмануть, сбежать, навредить ей и дому Окделлов. Айрис боялась одного — матери как будто каждый раз было нужно больше. С каждым годом она била ее все сильнее и дольше, и Айри очень боялась того мига, когда матушка перекинет свой гнев и на младших. Замывая кровь на воротнике и юбках, тихо уговаривала Дейдре и Эдит: — Не вступайтесь за меня никогда. Наоборот, лучше поддакивайте матушке, мол вы на ее стороне, а я враг вам троим. У девочек дрожали губы. Они обнимали старшую сестру худыми цепкими ручонками и шептали ей в складки платья, что они не хотят, чтобы маменька била ее, что Айрис очень хорошая. Даже лучше матушки. Это последнее они если и решались сказать, то только шепотом. Матушка, конечно, самая лучшая и любит их сильнее всех. Разве не оттого она так яростно охраняет их от враждебного мира, что забрал у них отца и брата? Брата… Младшие девочки очень скучают по Дику и втайне завидуют тому, что его матушка отпустила во внешний мир. Но это понятно, он ведь Повелитель Скал, он герцог, он мужчина… Он справится с тем, с чем не справятся они. Айрис тоже кивает, когда девочки заводят об этом разговор. Им очень жаль, что Дикон забыл про них и совсем не пишет. Может быть, с ним тоже случилось что-то страшное? А Айрис смотрит в намертво заложенное ставнями окно и спорит сама с собой. Приснилось ей это или было на самом деле? Она не сомневается, что помнит, как Дикон и матушка спорили, когда он два года назад решил уехать в Олларию к кузену Налю. Айрис, тихонько сжавшись у каминной трубы, подслушивала тогда их крики, от которых звенели пыльные стекла в окнах, и тягостно откликались им стонущие под яростными шагами матери и сына половицы. Она помнит, как матушка грозилась лишить Дикона имени и титула, объявить его бастардом и самозванцем, если он решит ослушаться. А Ричард по-мальчишески ломающимся голосом кричал ей в ответ, что устал от побоев, бедности и сумасшедших выходок вдовствующей герцогини. Айрис точно слышала всё это — ведь так? И пощечину, и глухой удар, когда на пол упало что-то тяжелое. Она смотрит в окно, сплетает в клубок замерзшие пальцы и сжимает их до синевы под ногтями. Она не уверена. Ведь матушка сказала на утро, что герцог Окделл покинул отчий дом, не попрощавшись с сёстрами. Да, он поступил жестоко с вами, девочки, а со мной он поступил ещё хуже. Он разбил материнское сердце, и теперь ему отказано от дома. Захочет писать — пусть пишет, но на порог Дикона герцогиня Мирабелла не пустит. Она все же мать, пусть он и глава рода, но и она не пустое место в их семье. И он должен хотя бы уважать ее за то, как самоотверженно она охраняет его и сестер от козней Дорака, Алвы и Оллара. Сестры ещё много о чем спрашивали в то утро, не в силах сдержать слезы, но матушка только поджала сухие губы и села читать утреннюю молитву. Айрис в глубокой задумчивости отдирает тонкие полоски кожи сбоку от ногтей на пальцах. Невидящим взглядом смотрит, как выступает кровь. — Ведь Дикон приедет и заберёт нас? — трогает ее за локоть Дейдре. А Эдит вторит: — На белой-белой лошадке? Айрис целует сестер в макушки. Она не уверена, что помнит, как утром после отъезда Ричарда, в сумрачной рассветной дымке, она выбралась через чердак флигеля на задний двор — она делала так изредка, когда знала, что матушка не заметит ее отлучки — и увидела, что слуги копают у самой крепостной стены глубокую яму. А потом укладывают туда что-то большое, в сером холщовом мешке. Айрис почти уверена, что ей приснилось это из-за страха, вызванного руганью Дикона и матушки. Ведь очнулась она уже в своей постели, закутавшаяся в тонкое грубой шерсти одеяло по самую макушку, почему-то трясущаяся в немых рыданиях. Она уверена, что ей приснилось, что из мешка виднелись светлые соломенно-непослушные волосы, которые она так любила ерошить. Айрис, не чувствуя ничего замёрзшими руками, обнимает младших за плечи, укрывает их от зла, хотя бы на несколько минут: — Конечно, Дикон вернётся за нами. Совсем скоро, я обещаю. И мы уедем из Надора и больше никогда-никогда сюда не вернёмся. Она лжет сестрам, стараясь согреть их хотя бы этой ложью, но глубоко внутри, если перестать лукавить с собой — Айрис понимает — спасать девочек придется ей. Она юна, она почти ничего не знает о том, как живет внешний мир за стенами Надора, но Дейдре и Эдит не знают об этом совсем ничего. А матушка… рано или поздно матушке станет мало Ричарда. И, если Айрис опоздает, герцогиня придёт и за девочками, укрывая их от опасностей Талига там, где надежнее всего — под промерзлой Надорской землёй.