hovers in the amber afternoon

Когда Сатору вернулся в комнату и увидел так и не сдвинувшегося с дивана Сугуру, то невольно вскинул брови под повязкой. Телевизор не был даже включен. — Вау, совсем вымотался? — как ни в чем не бывало спросил он, скрестив руки на груди. — Ржавеешь, что ли? Сугуру развалился на диване, запрокинув голову и раскинув в стороны руки и ноги. С некоторым усилием он приподнял голову и выжидающе уставился на Сатору нахальным взглядом. Что ж. Он и не рассчитывал, что его решение отправиться заграницу с Цукумо Юки ради менее кровавого досуга, чем изгнания проклятий, примут с распростертыми объятиями. Но это не означило, что он терял хватку. — Нет, — буркнул он с тяжелым вздохом, и скользнул рукой под футболку, укладывая ее на живот чуть выше пупка. В тот момент, когда они зашли в квартиру Сатору, оставляя за спиной преподавание, дневной свет и проклятия, Сугуру пришлось собрать все силы, чтобы элементарно суметь переодеться в домашнее. Закончив, к разочарованию Сатору, он свернул в сторону дивана, вместо того, чтобы... ну, например, кинуться в спальню срывать одежду друг с друга? Сатору уже успел приветственно поцеловать его прямо на глазах у каких-то старшекурсников. До сих пор воспоминание об этом теплилось внутри, но более Сугуру не собирался потакать его нетерпению. Три месяца — немалый срок, но подождать еще чуть-чуть они вполне могли. — Просто… акклиматизация. И… черт, живот болит. Я уже говорил тебе. — До сих пор? — нахмурившись, Сатору подошёл ближе. Он всего лишь передернул плечами и ответил: — Всё нормально. Всё и впрямь было нормально. Обычная тошнота с легким жаром — к ужину, скорее всего, пройдёт. Просто состояние оказалось настолько неприятным, что омрачило другие плещущиеся в нем чувства: облегчение от возвращения. Томление. Объект его томной тоски как раз бесцеремонно опустился между разведенных ног, плюхнувшись грудью ему на колени. — Сражен болью в животике? До чего же бесславно, — произнес Сатору с легко различимой улыбкой в голосе — даже более явной, чем звучащая на том конце провода последние недели. Он подался ближе, запорхав по чужим бедрам пальцами. — Это все месть осьминога Первого Уровня. Он на вкус смахивал хоть на морепродукты? Фыркнув, Сугуру еще раз произнес: — Нет. — Он замер, а затем добавил: — Погоди, если бы меня не оказалось с вами, ты реально дал бы своим студентам просто изгнать его? — Было бы им практическое задание, — легкомысленно отозвался Сатору, не смея пошевелиться под скользящими по его щеке пальцами. Сугуру подцепил шелковую повязку на лице — Сатору часто говорил, что в последнее время просто забывает о ней. — Но уверен, они что-то да подчерпнули, наблюдая за тобой в деле. — Думаешь? — хмыкнул Сугуру. — Уверен. Это заставило криво улыбнуться. — Звучит так, будто ты не сильно парился об учебном плане, — сказал Сугуру, откладывая повязку в сторону. — Эй-эй, я бы обо всем позаботился, — возразил Сатору, блуждая руками по его телу. — Но ты говорил, что хочешь водяное проклятье, верно? Скажем так, я просто приберёг его для тебя, детка. — Спасибо, детка, — как-то глухо и мрачно отозвался эхом. По телу пробежала мелкая дрожь, когда Сатору задрал его футболку и принялся оглаживать костяшками бледную кожу. Вообще-то, ему и вполовину не следовало выглядеть настолько сытым, стоя коленями на полу и устроившись головой на чужом животе. Впрочем Сугуру тоже начинал расслабляться. Он провел ладонью по белым, как перо, взбитым лохмам, гладя его голову так, как тот любил. Ах, ну да, Сатору был еще проще: он млел от всех без исключения прикосновений. Такое странное оно — понятие времени: они неделями ждали возможности оказаться наедине в одной комнате, и время словно галопом неслось к этому мгновению, чтобы, настигнув, замедлить свой ход. Сатору с благоговением поцеловал его живот, посылая от места касания губ трепетное ощущение, на секунду перебившее тошноту, но стремительно упорхнувшее. Прежде чем Сугуру успел спросить, когда тот успел стать таким романтичным, Сатору подал голос: — Ну так и что случилось с твоим животом? — Понятия не имею, — отозвался Сугуру, блаженно прикрывая глаза. Всё ещё прохладные ладони Сатору приятно холодили бока как ночной воздух, пока большие пальцы кружили на бедрах. Сугуру приоткрыл один глаз и, заметив удивление на чужом лице, фыркнул: — Серьёзно, я не знаю. Это просто иногда случается. Что за дурацкая привычка — строить это удивлённое лицо, когда он не получает содержательного ответа на свой очередной заковыристый вопрос. — Хм, Первый Уровень подвернулся, — задумчиво пробормотал Сатору, — хотя я сам видел, как ты без проблем справляешься с Особым. Может, тут дело в том, что давно не практиковался? Или что-то вроде вопроса периодичности? Сугуру не особо забавляло то, как Сатору играючи вертел чувствительной темой расстройства его пищеварения из-за поглощённых проклятий, но тепло его тела было до того уютным, что убаюкивало любое раздражение. — Все записи о специфике моей проклятой техники относятся еще к тем временам, когда не существовало современного понимания человеческого тела, — сказал он, будто бы в оправдание. — Последний пользователь отмечал, что проклятия не поддаются просто так, и на этом всё. У меня же всё зависит от такого множества факторов, что искать в этом закономерность вообще бессмысленно. Сатору смотрел на него тем самым взглядом — вроде бы слушая, но лишь постольку, поскольку это его возбуждало или забавляло. — А как думаешь, этот другой пользователь так же умело отсасывал, как и ты? — дерзнул он, наклоняясь к животу Сугуру и щекоча его кожу непослушными прядями. — Я же не отсасываю тебе прямо сейчас, — лениво отпарировал Сугуру, хоть звучало это вполне недурно. Дискомфорт в животе точно не сказал бы ему спасибо за любые вызывающие спазмы передвижения, но, честно говоря, так ли напряжно для его горла было бы еще одно внеплановое испытание на сегодня? Он любил ощущать горячую тяжесть Сатору на языке. Тут вдруг подумалось — успел ли тот уже затвердеть в штанах. Мысль заставила коротко хохотнуть. — Во мне взыграл научный интерес, — важно произнес Сатору и, повернув голову, провел плашмя языком по рельефу упругого пресса, следуя вдоль темнеющей полоски волос. В голове мгновенно упал занавес, который пришлось попридержать, чтобы уловить остаток беззаботно произнесенной фразы: — А тот товарищ записывал, сколько проклятий смог поглотить? Сугуру ломал голову. Он и сам пытался вести учёт, но не припоминал никаких записей. Он не считал себя тщеславным, полагая, что поглотил больше проклятий, чем любой другой шаман до него — это было простым фактом, учитывая его старательность. Некоторым людям приходилось пахать ради обретения силы. Но и помимо этого важно было учитывать вопрос растущего с каждым годом количества человеческих страданий в мире. Сатору всё продолжал говорить странно низким и полным восхищения голосом: — Мне кажется, у тебя здесь бесконечное пространство, — он легонько ущипнул чуть выше бедра, лаская кожу своим изумительно теплым дыханием, успокаивающим как лучшее обезболивающее. — Откуда тебе знать, — озадаченно проговорил Сугуру, наблюдая из-под полуприкрытых век за партнером, что по обычаю чесал своим длинным языком. — Дело ведь не в пространстве. Сёко говорит, поглощённые проклятия соединяются с моей духовной структурой, не наполняя физической массой, пусть позже они и приобретают её… — Ну, когда я трахаю тебя, всегда чувствую, что кончал бы в тебя вечность, — мечтательно промурлыкал Сатору с каплей озорства в голосе, и принялся один за другим рассыпать поцелуи по его животу. — Мм… оттуда и знаю. Не сдержавшись, Сугуру поддался ему, проведя ладонью по этой дурной голове. — Вот как? Тогда тут речь скорее о твоей особенности. Ты довольно ненасытный. — Твоя правда. Можно тебе отсосать? Вот блять. Сугуру уже наполовину затвердел, несмотря на неотступные боль и тошноту. Он быстрыми неуклюжими движениями приспустил спортивки и, приподняв бёдра, снял их. — Спрашиваешь. Сатору устроился так, чтобы ничего не мешало видеть его переливающие глаза. Снаружи смеркалось, но никто из них не удосужился включить свет. А жаль. Сугуру хотелось бы посмотреть как Сатору обхватывает его губами и орудует своим бойким языком. Сатору захихикал, наблюдая, с которой скоростью Сугуру рвался присунуть ему за щёку. — И кто тут теперь ненасытный? — дразнясь, он высунул язык и провёл им в сантиметре от головки члена, нежно окольцованного пальцами. Сугуру только усилием воли не вскинул бёдра в его горячий рот, вместо этого просто вперившись в Сатору превосходящим взглядом из-под полуприкрытых ресниц. — Все еще ты, детка. — Ауч. Только слово успело слететь с губ, как он сразу же взял в рот. Сатору шевельнул языком и удовольствие рвануло по нервам, заставляя шире развести ноги в стороны. Рот открылся сам собой, когда Сатору энергично задвигал головой, елозя по стволу своими влажными розовыми губами, делая это так естественно, словно они только этим и занимались каждый день в течении года. Головокружение всё ещё никуда не делось, но теперь оно было лёгким, почти воздушным — не горячечным, а освобождающим. Сугуру вновь откинул голову на спинку дивана и тихо, протяжно простонал. Сатору выпустил его изо рта, но перед этим дважды с голодным энтузиазмом, до поджатых на ногах пальцев, насадился на длину. Сугуру ожидал, что это порозовевшее прекрасное личико озарит улыбка, а затем польется поток бахвальств, но Сатору выглядел необычайно серьёзным, глядя испытующе из-под снежных ресниц. Он откашлялся. — Я серьезно, Сугуру, если сегодня я не окажусь в тебе, то просто умру, — пафосно объявил он, игнорируя короткий, дрожащий смешок Сугуру в ответ. — Нет, — ответил он, потому что это звучало глупо и слегка ошеломляюще. Широкая пятерня Сатору вновь легла ему на живот, теперь уже совсем не холодная. — Да. Вели своим проклятьям позакрывать к чертям рты, — зычно рыкнул он, и Сугуру, не сдержавшись, рассмеялся в собственную руку. Если бы всё было так просто, разве он не сделал бы этого уже? Но в итоге он просто кивнул, довольный тем, как яркое, извивающееся предвкушение вытесняет тупую боль. Не став дожидаться, Сугуру требовательно надавил на белую макушку без малейшей нежности — совершенно непристойно. Сатору пропустил головку между зубами и, втянув щеки, принялся сосать. Пальцы впились в чужой живот, кончики вдавливались в чувствительную кожу. Поработав головой, Сатору снова отстранился, сцепил челюсти и посмотрел на Сугуру так, что от решительности в его взгляде перехватило дыхание. — Хмм, тогда вместо этого надо заделать тебе ребёнка, — пророкотал он, зависнув губами над пульсирующим членом, оставляя на нём невесомые ощущения. Именно поэтому, думалось Сугуру, его бёдра подергивались, а внутренности заинтересованно стягивало в узел. — Ребёнка, — повторил он. — Да, — веско выдохнул Сатору с каким-то странным растущим воодушевлением. Его рука скользнула вниз, лаская кожу, а затем, не разрывая зрительного контакта, он лизнул щелочку уретры. Теперь было понятно, что он трогал себя, ласкал слепыми, неуклюжими движениями, наклоняя бедра в поисках давления. Слова он произносил рвущимся голосом, хрипловатым — каким не звучал он ни в одной схватке. — Заполнить тебя чем-то хорошим, подарить тебе малыша. О, не переживай, Сугуру, ты все еще будешь отлично выглядеть. — А кто переживает? — пробормотал Сугуру с раскрасневшими ушами от абсурдности сказанного. Ногти Сатору скользили по его животу, обводя воображаемые формы. — В любом случае я не могу забеременеть, Сатору. Тот показал ему язык и бросил небрежно: — Я способен на что угодно, — и было в его тоне нечто, заставляющее задуматься о серьёзности сказанных слов. Сатору уже совершал в прошлом невозможные вещи, и точно совершит в будущем. — Обрюхатить моего сексуального парня? Легкотня. Ох… — послышался короткий, тихий вздох — скорее всего, сжал себя или прикоснулся кожей к коже. Сугуру хотел видеть его красивый, идеальный член, хотел почувствовать… — Да, проще простого. Я бы кончал в тебя снова и снова… Одной рукой он надрачивал себе, а другой сжимал член Сугуру — всё ещё перемазанный слюной и неудержимо подрагивающий от разбитого, такого блудливого голоса Сатору. — …Пока внутри не осталось бы места для проклятий, Сугуру…. Сатору провернул запястье, и спину вытянуло как по струне, будто дернули за невидимую нить. Должно быть, он был возбуждён сильнее, чем думал, раз его так легко разбила одна дрочка и звучание своего имени на желанных губах. Ну или Сатору и вправду был настолько хорош совершенно во всем, что мог скормить свою дикую фантазию, и Сугуру всё равно в итоге плавился бы в его руках, как податливый пластилин. — …И когда бы ты забеременел нашим малышом, то остался бы здесь… — он резко распахнул глаза одним взмахом ресниц. Сугуру, возможно, даже вздрогнул бы, не будь он переполнен другими ощущениями, пока гнался за ритмом Сатору, изнывая по его рту. Где-то в глубине души ему не нравилась эта идея. — …Чтобы я мог возвращаться к тебе каждый день… ах… А вот это звучало неплохо. — …И снова трахать тебя. О да, я обожаю трахать тебя, Сугуру. Сугуру застонал, прикрывая лицо рукой. Похихикав, Сатору вновь заглотил его всем ртом и принялся увлеченно сосать, сосать, сосать — до влажного чавканья и стекающей по стволу слюны, ни о чем не заботясь, кроме того, чтобы свести с ума. Это не было ни открытием, ни проблемой, в любом случае Сугуру тоже забавлялся, подмахивая бёдрами его небрежному похотливому рту, не прекращая стискивать рукой обивку дивана, захлёбываясь от непрерывных вздохов. От боли не осталось и следа, когда он кончил, бурно изливаясь Сатору на язык. Звучал, разве что, отголосок той, иной боли, что неизменно сопровождала возвращение домой. Снова видеть Сатору. Чувствовать то всеобъемлющее, и пытаться не дать этому разрушить все остальное. Сатору, кстати, не сильно парился. Он слизал всю сперму и пальцами собрал липкое пятнышко на подбородке. Благо, он давно уже перестал ныть и жаловаться на вкус. — Ах, тебе пиздецки пошло бы быть накачанным моей спермой, ходил бы весь округлый с нашим ребёнком, — пробормотал он, все не закрывая свой рот. Жмурясь и вздрагивая, накрыл широкими ладонями расслабленный живот Сугуру и любовно огладил. Тот даже немного удивился. Но был слишком опьянён негой, чтобы оттолкнуть его. — И наш малыш выбил бы всю дурь с каждого уёбка и выглядел бы при этом как примадонна — в точности как его мамочка… — Схера ли я мамочка? — выдавил Сугуру и, потянувшись вперёд, сжал двумя костяшками нос Сатору. Тот оказался не особо терпелив и отмахнулся от руки, наверняка, для верности подняв барьер Бесконечности. Ну что за детский сад. Сатору всё ещё улыбался, а глаза блестели от неутолённого желания и какой-то немыслимой, жадной нежности. — По-твоему, я гожусь на роль мамочки? — он впутал пальцы в свои светлые вихры, словно красуясь. — Нет, — выдохнул Сугуру с ноткой ласкового раздражения, все еще приводя дыхание в норму. — Ты и на роль родителя не очень-то годишься. Сатору, да ты и в учителя особо не годишься, поверить не могу. Сатору притворно ахнул. — Ты кончил мне на лицо и теперь смеешь оскорблять! А ты залез ко мне в штаны, несмотря на самочувствие, и подсунул какой-то новый отбитый фетиш, стоило мне только переступить порог дома, — хотел сказать он, но знал, что Сатору на всё найдет чем сострить. И. Мысль Сугуру зацепилась за слово «дом» — такое тихое и верное. Он со вздохом натянул штаны и поднялся, чувствуя, что боль в животе растаяла в послевкусии. Перешагнув через колени Сатору, он повернулся и взглянул на него сверху. — Я сделаю даже больше, — вот так просто сказал он. Сатору в ответ одарил ослепительной улыбкой, и дальнейших слов больше не требовалось.