Амбивалентность

***

      Хованский, запыхавшись после бега вверх по лестнице, возвращается за оставленной сумкой (в голове мелькает — смешно на 11 году обучения забывать рюкзак, словно первоклассник какой), но осекается, когда в пустеющем классе замечает стоящего на подоконнике закадычного врага — Дмитрия Ларина. Комик, критик, новатор, хейтер… Похоже, ещё и суицидник к прочим регалиям.       Тот замер у открытого нараспашку окна, вглядываясь в шелест осенних листьев, и, кажется, совсем не замечает ни леденящего кожу ветра, ни противного скрипа двери. Застыл фарфоровой статуэткой, как те, которые в доме Хованского в серванте стоят, доставаемые только на праздники и при особом случае. Мама всегда, роняя фужер из рук, говорила, что битая посуда — на Счастье. А битый человек? Сколько счастья принесёт чужая смерть?       С 4 этажа самый крепкий человек откроется, словно консервная банка, наполненная кишками и литрами алой жидкости.       — Уткин? — спрашивает Юра осторожно, чтобы не спугнуть мразь такую. По-хорошему, ему бы схватить сейчас сумку и вернуться к пацанам, закрыв глаза на столь явный акт саморазрушения, но мамино воспитание комом встаёт в горле, заставляя торопливо шагнуть ближе, чтобы в случае чего… В случае чего, что? Успеть поймать? (Смешно — чего говорит только разница в кондиции.)       Тот всё равно вздрагивает, опасно качнувшись вперёд (у Хованского бы сердце сделало остановку, если бы мысли не были заполнены пивом и грядущей пьянкой с Кузьмой и Юликом), в последний момент восстанавливая равновесие, схватившись за оконную раму:       — Чего тебе, Юрий? — привычно картаво тянет р, упрямо не оборачиваясь. Не хочет получить в лицо очередную насмешку, когда мир и так уже крошиться в пальцах, разбивая сердце вдребезги.       Действительно, а чего ему, Хованскому, тут надо? Он вернулся просто потому что еблан рассеянный, на улице ждут Юлик с Кузьмой, а до чужого суицидального идиотизма ему всегда было до пизды. Сам ещё лет в 5 решил, что мир говно, но он с лопатой, и, как бы ни было тяжело, традицией стало глушить такие акты сигаретами и пивом. Иногда, когда совсем хуёво — и чем потяжелее. Так что же?       Да в пизду. Забывая про злополучную сумку, он грузно подходит к подоконнику, за талию стаскивая оттуда задумавшегося о чём-то и совершенно не сопротивляющегося Ларина. Кажется, Димочка хотел уйти без свидетелей, а он все карты ему спутал своей рассеянностью, со всей дурью давя на мозоль вины. Рррр… Если Уткин сдохнет, с кем он будет попивать чаёк у директрисы за очередную драку или сорванный урок?       Димочка, несмотря на телосложение, как у бабы, и выпирающие, как у псины, кости, оказывается непривычно тяжёлым, и Юра сгружает свою ношу на ближайшую к окну парту. Тот опускается на неё сломанной куклой, безжизненным взглядом уставившись куда-то в сторону доски, а у Ховы так и возникает желание врезать посильнее, лишь бы тот вновь, хоть на мгновение, стал живым. Глаза у того пустые, словно у рыбы дохлой (мерзость), а с синяками под глазами Ларин и вовсе выглядит, как оживший труп.       Бесит до зубного скрежета.       Ветер заставляет Ларина ёжится, чушка всегда была мерзлявой, Юра однажды (стыдно признаться!) даже сунул тому свою кофту после особо ожесточённой драки, и Дима горбится, пряча взгляд в отвратительно-грязном линолеуме. Линолеум пестрел всевозможными красками от многочисленных и самых разнообразных следов обуви, до пролитых напитков и просыпанной еды.       Понимая, что Уткин вновь куда-то отлетел, он подходит ближе, коленом давя на чужие острые, заставляя принцессу открыть врата в замок. Тот лишь фырчит, когда Хованский устраивается между его ног, нависая над ним мрачной крупноватой тенью, давя на мразь своей харизмой и охуенностью.       — Юрий! — предупреждающе говорит критик (комик, новатор, хейтер), когда одноклассник устраивает по бокам его тающей фигурки руки, окончательно ограничивая передвижение. Ларин морщится от аромата, окутавшего его с ног до головы (Юра успел с друзьями освоить одну баночку Пивчанского, пока не понял, что идти как-то слишком легко и приятно), и упирает ему костлявые, но от этого не менее сильные руки, в грудь, выдерживая хоть какую-то дистанцию. Которую Хова упрямо сокращает, склоняя кудрявую макушку к недовольно поджатым губам и презрительному взгляду (приятно удивляясь искрам эмоций в чужих глазах):       — Пошли курить, Уткин.       — Не курю.       — Да, закапываешься живьём в могилу. Это не вопрос был, Димочка. Пошли курить. Видишь? Без знака вопроса.       Ларин сверкает недовольным взглядом, бросая что-то вроде «пьянь подзаборная», но Хованский не отстраняется, вынуждая того кивнуть и согласиться на «прогулку». Отходя на пару шагов назад, пока Димочка не решил попытаться сдвинуть его своими силами, завалив их обоих на грязный пол, он ворочает в голове мысль, что Кузьма и Юлик вроде когда-то даже весьма оживлённо и приятельски общались с Уткиным, пока не перешли на его сторону, рождая все эти многочисленные «Ларин против» и прочие оскорбления. Юлик так уж точно. Так будут ли вообще они против, если он эту мразь с собой на пьянку приведёт? Нет желания видеть образ этой чушки где-нибудь в новостях с подписью «соболезнуем близким и родным», дрочащим Димочку за каждую четвёрку. Тот ведь вообразил себя Джульеттой и слабовольно решил выпрыгнуть из окна (даже не вены порезать, настолько не хочешь марать руки, Димочка?), решив все свои проблемы одним махом, да только Хованский не позволит. У него в жизни только одна проблема есть, начинается на Ла- и заканчивается на -рин (Уткин, если позволите), и он этой ненавистью живёт, подпитываясь презрительными ухмылками и колкими оскорблениями. Ларину слишком идут синяки и стекающая по скулам кровь из разбитого носа, слишком идут в недовольстве поджатые губы и льдистые глаза, полные ядовитого превосходства. Ему слишком идут перепалки и многочисленные подколки, картавящая «р» и всё чаще звучащее «Юрий» (Немой уговор: ты чаще называешь меня по имени, я реже бешу тебя «Уткиным»).       Ларину слишком идёт быть собой.       А безличная смерть падением из окна Димочке совсем не идёт. Слишком неправильно, слишком некрасиво, слишком не театрально и недостойно критика, новатора и хейтера.       Иногда он мечтал о том, как однажды, под его цепко сомкнувшимися руками Ларин будет трепыхаться раненной птицей, взгляд будет всё больше мутнеть, а на шее расцветать разноцветные пятна от его пальцев, запечатлённые навеки на этом теле. Тёмные прядки будут пропитаны алой кровью от раны на затылке, оставшейся после падения, а губы будут старательно пытаться ухватить хоть каплю воздуха, словно у рыбы, выброшенной на поверхность со дна водоёма. И тогда Хованский чуть ослабит хватку, позволяя ухватить каплю воздуха, и накроет чужие губы своими, проталкивая язык внутрь. Ларин погибнет от поцелуя, словно в детских сказках с несчастливым концом.       Но, смотря на потерянный взгляд, взъерошенные от ветра волосы и обкусанные губы, Хованскому вовсе не хотелось, чтобы Ларин подыхал продрогшей псиной. Сейчас тот выглядел слишком жалко, не оправдывая своего привычно картавого «мразь» и надменного образа. Сейчас единственным желанием было натянуть чужой капюшон до самого носа, чтобы не видеть боль, плещущуюся на дне вечно цепкого взгляда, да напоить того пивом, чтобы на губах появилась еле-заметная пьяная улыбка. Жаль тот ханжа ещё та, и, чтобы напоить принцессу, придётся зайти по-королевски окольными путями. Вот только Хованский тоже не из пугливых.       — Давай, Уткин, часики тикают. Тик-так, тик-так. Слышишь? Выбиваемся из графика.       — Из плана вечного пьянства? Безусловно, Юррий, как же я могу мешать вашей пьянке. — тот склоняется в поклоне, презрительно хмыкнув. Хованский ухмыляется умению собеседника генерировать ответ буквально за секунды, избегая любые слова с 18 буквой алфавита, кроме полюбившегося им обоим «Юррий».       — И я Ларин, а не Уткин. Подучи термины, мразь.       — Безусловно, Уточка.       Дима закатывает глаза, но идёт к своей парте, подхватывая сумку с книгами и направляясь к выходу из класса первым, пряча еле заметную улыбку за ладонью. Хова скалится привычному жесту, засчитывая себе безоговорочную победу — 1:0, Уткин в пролёте.        Чуть вновь не оставив сумку в классе, он направляется следом за своей Утиной принцессой, на выходе из школы утягивая того за угол, на покурить. И если Ларин затягивается слишком умело для «некурящего», но давится сигаретным дымом, когда он накрывает его губы своими, пропитанными пивом и горькой отравой, то что ж, это же ничего не значит?       Как и то, что телефон уже больше 15 минут разрывается от звонков замёрзших напрочь Кузьмы и Юлика, которые всё равно ничего ему не скажут, когда увидят четвёртого компаньона на сегодняшнюю пьянку. +1 Хованского, комик, критик, новатор, хейтер — оставшийся в живых сегодня Дмитрий Ларин.