Твои косы под красным колпаком

Прошёл год. Целый год, который для Экко, казалось, пролетел в самом нереальном темпе, и он даже не успел запомнить ни одного события, которое происходило с ним. Дни складывались в недели, а следом и в месяцы, оказываясь чуть ли не однообразными, хотя восстановлению жизни в Зауне не должно было соответствовать слово "скучно" или "однообразно". Каждый день кипела работа, особенно учитывая количество пострадавших. Но каждый день с ним был Скар и множество друзей, таких же энтузиастов, как и он, которые всегда были готовы подставить ему свое плечо, и в целом этого должно было быть достаточно. Пилтовер переживал времена кризиса, а в Зауне, который жил в подобных условиях не первый год, при этом ничего не изменилось, и у Нижнего города появилась возможность поднять голову и зажить более уверенно под руководством Севики. Вот только близился праздник – Рождество, а Экко не мог избавиться от мысли, что оставалась какая-то неправильность в успокоившемся мире вокруг. В Зауне не было ни следа от присутствия взрывной Джинкс, ни одного всплеска краски или маленького происшествия, которое бы показало, что это именно её рук дело, что и не давало покоя Экко. Слабо верилось, что такая девчонка, пережившая больше любого другого жителя Зауна и столько раз находившая выход из положения, так просто погибнет от падения с высоты. Что-то было в этом нечисто, но у миротворцев и так хватало работы, чтобы ещё заниматься расследованием с виду довольно мутных дел. Несмотря на то, что стало куда спокойнее, стычки никуда не делись, и всем подряд приходилось исполнять работу миротворцев, при этом умудряясь находить варианты без применения оружия, после выстрела которых мозги споривших украшали белесые улицы Пилтовера или терялись на фоне грязно-зеленых стен Зауна. К концу года их стало куда меньше, при этом даже Экко научился прирезать их на корню, тем более не допуская летального исхода. Ему все еще нужны были рабочие руки, а рисковать, прося о помощи пилтошек, которые, если бы попались противники изменившейся жизни, могли попортить стройку. Тем не менее, к концу года в обоих городах стало куда спокойнее, чем прежде. А теперь это. Праздник. Экко понимал, что жителям нужен хоть какой-то день, чтобы отвлечься от лихорадочности, что преследовала их на каждом углу, и ощутить себя как в те времена, когда ещё Вандер был жив. Экко был бы совсем не против, чтобы тот был жив. Привлекательным было снова ощутить себя ребёнком, самой глобальной проблемой которого была тяжёлая деталь, что потребовалась Бензо для нового изобретения. Так что когда предлагали проголосовать за или против празднования Рождества, он был только за. Это казалось хорошей идеей ровно до того момента, как Экко стал видеть повсюду семьи с детьми или одиноких путников, спещащих к теплу очага и ищущими, чем бы украсить дом в такие времена. Сердце стало щемить сразу и от радости, и от печали: план работал, люди и из Пилтовера, и из Зауна слегка взбодрились, отчего в воздухе действительно витал дух праздника, но почти сразу Экко понял, что, собственно говоря, ему не с кем праздновать. Снова. Он мог бы навязаться кому-то, вот только Экко уже успел отказаться от всех поступивших предложений, замечая, как на самом деле его знакомые хотели провести время в кругу своей семьи, будь она многочисленной или состояла только из второй половинки. И рушить это желание казалось чем-то до ужаса несправедливым. Крыша встретила его тишиной и видом на починенный мост. Именно здесь они поцеловались тогда. Хотя слово "они" было относительно: Экко был собой, но с ним была не его Джинкс. Даже если он мог полюбить её любой, во всех вселенных, мальчик-гений хотел снова ощутить её любовь в этой, в одной и единственной вселенной, где каждый из них был собой. Где они были настоящими. Огоньки Зауна и Пилтовера перемешались, вместе создавая довольно странную консистенцию. И всё-таки Экко внутренне пришёл к выводу, что это было как никогда красиво. Сильнее всего глаза цеплялись за розовые огоньки, висевшие на одной из крыш. Усмехнувшись, Экко достал из набедренной сумки и разложил у своих ног небольшую гирлянду, почти сразу осветившую крышу синим светом, словно в его руках был чистый хрусталик хекстека. За спиной послышались шаги, и Экко мигом подорвался с места, инстинктивно потянувшись к борду за спиной. Следующей мыслью было то, что он сошёл с ума. Рука Экко невольно поднялась к собственному лицу, очерчивая шрам на щеке, оставшийся после последней стычки в качестве напоминания о ком-то, кого он любил дольше жизни. Дольше всех жизней вместе взятых. Неоново-красная шапка укрывала синие волосы, которые успели изрядно отрасти за все те дни, что они провели порознь. Кое-где пряди были заплетены в маленькие косички, и Экко еле удержался, чтобы не рассмеяться: её любовь к косам оставалась неизменной даже спустя столько времени. В их краях даже в Рождество было не очень холодно, но Джинкс нацепила на себя длинную шаль, будто собравшую все краски, что только существовали, и скрывавшую следы от ран, оставшихся после взрыва. Если говорить честно, то не только от него. Джинкс время от времени будто притягивала к себе неприятности, и сколько бы веселья они ей ни доставили в то время, сейчас, когда Экко так невозможно растерянно глядел на неё, живую, становилось стыдно. Ведь всего одна более агрессивная драка могла стоить ей возвращения к тому, кого она любила, даже если первое время отрицала и приписывала это к стремлению найти старого друга-уже-врага. – С Рождеством, Коротышка, - прошептала Джинкс, чтобы звуки мог уловить только напрягший слух Экко. Он сделал шаг вперёд, и девушка не преминула повторить за ним. Так они приближались друг к другу, рассматривая такие милые сердцу и родные, но ставшие за год чужими лица. Но оба знали, что знакомство не продлится вечно. – Можно? - тем же тоном спросил Экко, еле заметно приметив, как вздрогнула Джинкс, уловив его голос. Парень уже планировал отступить, подождать, сколько нужно, он был готов сделать что угодно ради неё, только бы она продолжала быть живой, когда... Джинкс кивнула, первой потянувшись навстречу объятиям. Экко устроил голову на её плече, одну руку положив на спину, а второй прикрыв затылок, будто закрывал от потока летящих пуль. Он чувствовал, как Джинкс вцепилась в его куртку, подобному умирающему, который стремится остаться в мире живых. Девушка вдыхала запах его кожи, насквозь пропахшей травами и строительными материалами одновременно, и будто снова оказывалась дома. – С Рождеством, Пау-Пау, - пробормотал Экко и был удивлен, когда чужие плечи опустились, ещё больше расслабились. Белый помпон, свисающий с шапки, щекотал нос, и совсем скоро пришлось отстраниться, чтобы тишину нарушил громкий чих. Джинкс рассмеялась, и пара двинулась к краю крыши, где лежала гирлянда. Они не разрывали тактильный контакт полностью, довольствуясь тем, что Экко ненавязчиво держал свою спутницу за мизинец на одной из рук. Просто чтобы каждую секунду убеждать себя, что она не исчезнет. Что у него не начались такие же галлюцинации, какие были у Джинкс. Что ж, ей тоже с этим проще. Это робкое прикосновение кричало о том, что она всё сделала правильно, вернувшись. Что абсолютно каждый выбор, который она принимала за год, был правильным, раз привёл к этому моменту. Поначалу было сложно найти общий язык заново. Они молчали и молчали, и только одинокие прикосновения свидетельствовали о времени, которое не застыло и продолжало отсчитывать минуты до конца года. И вот Экко не выдерживает и задаёт вопрос, не дававший покоя всё это время. – Так что случилось в башне? - и курок спускается. Джинкс начинает говорить и говорить, жестикулировать и строить рожицы, как всегда это делала. Именно в этот момент Экко вконец понял, что она ни капли не изменилась: всё та же громкая и экстравагантная. И он всё то же. И взгляд грустного щенка по-прежнему возникал сам каждый раз, когда он смотрел на неё. Джинкс показывала некоторые из шрамов, теперь не стесняясь приподнимать шаль, накинутую на плечи, и её тело могло рассказать почти все её секреты, чуть ли не всю поднаготную. Как заметил Экко, у неё прибавилось татуировок: на сгибе шеи из-под ткани вырисовывался силуэт маленьких изящных песочных часов, и от этого вида на душе пели птицы. Но и ран прибавилось. Экко внимательно слушает, отвечая на требовательные вопросы, и казалось, что разговору не будет конца. Он пока не спрашивал про заживающую рану на животе, из которой всё ещё торчала грубая медицинская нить, и не спрашивал про то, откуда она вообще достала другую одежду, раз прилетела, по её словам, совсем в другом плаще. Куда более красочно Джинкс описывала свои полёты на дирижабле, и Экко мог только порадоваться за то, что мечта милой Пау-Пау внутри взрослой Джинкс спустя столько лет исполнилась. Только одна фраза заставила его застыть на секунду. – Я думала, что найду тебя на Дереве или, на крайний случай, у Севики, всё облазила, но ты как сквозь землю провалился. Уже начала опасаться, что уже больше никогда не смогу с тобой увидеться, - И всё же что-то изменилось, подумал Экко. Джинкс мучительно долго смотрит на него, сидит впритык, не делая первого шага. Ждёт. В голову закрадывается невольное сравнение с воронами, которые могут подолгу сидеть под окнами и просто наблюдать за тем, как человек в доме готовит, разговаривает или что-то мастерит. А следом пришёл эпизод из далекого прошлого. Им, если Экко правильно помнил, по пять лет, и они тогда решили взять материалов у Бензо, не спросив у него, и сделать, кажется, клетку для зверушки, что нашли у реки. Паудер была с ним ровно до того момента, пока он не начал разрабатывать чёткий план, после чего сказала, что в Зауне и так много воруют, и не хочет быть к этому причастной. Экко тогда сказал, что она боится, и попал в точку. В детстве она ненадолго обижалась, но все же время от времени она была такой трусихой. Прямо как сейчас. А через секунду Экко вплотную приближается, и медленный поцелуй затмевает все мысли, заставляя забыть обо всех неиспытанных эмоциях и потерянных днях, что они ещё успеют восполнить. Красный помпончик забавно покачивается, и Рождество больше не кажется никому из них незавершенным.