Пламя и время | Flame and Time

...Часы ещё не пробили двенадцать.

Хрустальные снежинки, словно небесные балерины в ледяных павильонах Лебединого Озера, кружились в затейливом хороводе, опускаясь на заснеженные кровли и плащи прохожих. Юны знатных домов и простых горожан, с ликованием вскрикивая, хватали диковинные игрушки, обретенные их родителями на шумной праздничной ярмарке. Снег под ногами толпы печально всхлипывал, утопая под стопами смертных. Вокруг же, оглашая воздух, зазывалы и купцы возглашали о неслыханной добротности и подлинности своих товаров, клянясь честью и своими бородами. Сиреневая кошка, благородная дама-рыцарь Персиваль, с невозмутимым достоинством расхаживала по улочкам, и восхищенные малолетние отпрыски, завидя ее, принимались активно махать ей вслед, лелея в сердцах мечту о том дне, когда и они смогут принести клятву верности и прикоснуться к рыцарской славе. Свой путь к сей чести леди Персиваль проложила сквозь суровые испытания, через кровь, пот и горькие слезы. Она неизменно приходила на выручку страждущим и хранила доблестную верность своему государю — королю Артуру, коий, в простоте душевной, повелевал именовать себя Соником. Полная луна, подобная отполированному щиту небесного стража, давно уже красовалась на темном небосклоне, служа безмолвным свидетелем и доказательством важности сей ночи. Золотые очи Персиваля, подобные двум расплавленным соверенам, следили за неторопливым течением облачных стай, как вдруг из мрака ее имя окликнул чей-то голос. Белый еж в сияющих доспехах — сэр Галахад, явился пред нею, и по его осанке было явно, что встреча сия ему несказанно люба. Доблестный рыцарь, еще один столп Круглого Стола, принес вести от короля: им надлежало вдвоем идти и сохранять покой в центре города.

***

Леди Персиваль и сэр Галахад, несущие свою стражу на главной площади, время от времени обращали взоры к замку, откуда доносились отголоски музыки и где во всю мощь пылал огнями королевский бал.       — Как думаешь, миледи, наш государь отплясывает гавот с подобающим великолепием? — осведомился Галахад, кивая в сторону сияющих окон.       — Не сомневайся, добрый сэр, — отозвалась кошка, — не за простое же мы отдали столько часов усердным тренировкам. — Но затем, с легкой лукавинкой в голосе, добавила: — К слову, после того, как колокола пробьют полночь, не трудись искать сэра Ланселота. Возможно, его не сыскать и завтра.       — Сие отчего же? Мы договорились скрестить клинки на тренировочных спицах!       — Лишь предчувствие, что ты его не отыщешь. — Легкий смешок сорвался с ее губ, и белый еж, ее собрат по оружию, тут же изобразил на своей мордочке самую преувеличенную и комическую гримасу недовольства. В тот же миг, словно по велению волшебника из старого романа, небо над площадью озарилось разноцветными всполохами огненных цветов — фейерверк. Воздух наполнился грохотом и треском, а колокола собора возвестили на весь мир о начале нового года, новой эры. Народ возликовал, и радостный гул пронесся над городом.       — С благословенным Рождеством, Галахад, — произнесла Персиваль, и хотя взора ее нельзя было разглядеть под шлемом, нежную улыбку, тронувшую ее уста, уловить было легко. Белый еж, слегка застигнутый врасплох, не сразу нашелся с ответным поздравлением, стараясь скрыть внезапное смущение, коего, впрочем, не укрылось от проницательного взора рыцарской дамы. И вдруг, отбросив всякие сомнения, он с рыцарским изяществом простер руку в изящном жесте, склонив корпус в почтительном поклоне, в то время как другую руку завел за спину, подражая придворным кавалерам. Персиваль, изумленная, на несколько мгновений застыла в непонимании. Видя ее замешательство, сэр Галахад уже было вознамерился отступить и похоронить сей порыв в глубинах своей памяти, как страшный и позорный сон, но внезапно ощутил легкую тяжесть. Ладонь дамы-рыцаря, облеченная в тонкую перчатку, мягко опустилась на его руку. И тогда площадь превратилась для них в главный бальный зал королевства. Под аккомпанемент ликующих колоколов и далекой музыки, долетавшей из замка, они начали танец. Это был не простой плебейский пляс, а благородный вальс, коему их обучали лучшие мастера при дворе. Сэр Галахад, ведя партию, сделал первый, уверенный шаг, задав четкий ритм. Леди Персиваль откликнулась, ее шаг был скользящим и легким, словно она парила над самым камнем мостовой. Их соединенные руки образовали изящную арку, в то время как свободные руки были отведены в сторону с придворной утонченностью. Они начали с медленного вращения на месте, их тела движущиеся в идеальной гармонии. Затем последовал плавный разворот по диагонали через всю площадь – три паутино-легких шага, исполненных с такой синхронностью, что, казалось, они дышат в унисон. Затем последовала фигура, заставлявшая сердца зрителей замирать от восторга. Сэр Галахад, не отпуская руки дамы, мягко повел ее в стремительный поворот под своей рукой. Персиваль описала вокруг него идеальную окружность, ее сиреневый плащ взметнулся, подобно лепесткам диковинного цветка, а позвякивание ее доспехов слилось в единую мелодию с музыкой ночи. В кульминации пируэта он вновь привлек ее к себе, и их позиция сменилась – теперь они парили в замке лицом к лицу, исполняя серию мелких, семенящих шагов на месте, которые лишь подчеркивали их абсолютный контроль над каждым мускулом. Следом был самый сложный элемент – «па-де-ша», боковое скольжение с одновременным поворотом. Двигаясь как единое целое, они смещались то вправо, то влево, их взгляды, хоть и скрытые металлическими, но лёгкими шлемами, были неотрывно прикованы друг к другу. Каждое движение было диалогом: его твердая рука на ее талии – вопрос; ее легкий нажим в ответ – согласие; их синхронный разворот на каблуках – общее решение. Они кружились, то удаляясь от центра внимания, то вновь возвращаясь в него, их танец был историей о рыцарской чести, дамской грации и взаимном уважении, рассказанной без единого слова. Взирающие на них горожане взирали с восхищением, и некоторые из присутствующих пар, вдохновленные их примером, тоже соединили руки и, подхваченные волшебством ночи, пустились в пляс, наполнив площадь медленно кружащимися тенями. Колокола же продолжали свой ликующий перезвон, венчая сию картину звуками новой надежды. Ибо в вихре их танца, средь серебряных бликов на старинных доспехах, случилось нечто дивное. От переполнявшего ее сердца, от легкости движений, от счастья, что витало в самом воздухе этой волшебной ночи, из груди леди Персиваль вырвался смех. Не сдержанный, не придворно-учтивый, но звонкий и чистый, подобный перезвону крошечных хрустальных колокольчиков, что вешают на рождественские гирлянды. Сей смех, столь редкий для привыкшей к суровой дисциплине воительницы, звучно понесся над площадью, затмевая на миг даже далекую музыку. Он был подобен внезапному солнечному лучу, пробившемуся сквозь зимние тучи, и сэр Галахад, услышав его, ощутил, как и его собственная душа парит в небесах. Но, увы, даже самый искусный танцор может быть побежден коварством утрамбованного снега под ногой. В середине очередного изящного пируэта, когда она, откинув голову в счастливом смехе, готовилась описать еще один виток, подошва ее сапога скользнула по невидимому ледяному зеркалу. Ее стройная фигура вдруг дрогнула, потеряв точку опоры, и грациозный полет обернулся стремительным падением. Однако меч стал бы острее от одной лишь ковки, а рыцарь — от испытаний. И сэр Галахад не был бы одним из лучших мечей Круглого Стола, не имей он молниеносной реакции воина. Еще не осознав до конца, что произошло, его тело уже действовало, вскинутое долгом и порывом сердца. Он не просто удержал ее — нет. В единый миг, до того как она могла бы коснуться холодного камня, он совершил стремительное движение вперед, одной рукой крепко обвив ее тело, а другой подхватив ее под сгиб колена, дабы полностью принять ее вес. Он замер в низком, но устойчивом выпаде, сродни тому, что делают фехтовальщики, уворачиваясь от удара, и в этом жесте была не только сила, но и удивительная, почти балетная пластика. Так она и оказалась в его надежных объятиях, на миг повиснув меж небом и землей, подобно прекрасной птице, нашедшей пристанище. Ее сиреневые локоны растрепались, золотые глаза, широко распахнутые от неожиданности, уставились на него из-под приоткрытой железной маски. Смех ее на мгновение замер, но лишь для того, чтобы, осознав всю комичность и внезапность сего падения, вырваться с новой силой — уже с оттенком легкого, смущенного веселья. Она не смутилась и не отпрянула, ибо чувствовала себя в полной безопасности.       — Кажется, мой пыл опередил мою ловкость, добрый рыцарь, — произнесла она, и в голосе ее все еще звенели смешинки.       — Ничто не может опередить вашу ловкость, миледи, — парировал он, медленно и бережно помогая ей обрести твердую почву под ногами, но не спеша отпускать ее руку. — Сей скользкий камень — низкий предатель, и я призову его к ответу на поединке, коли пожелаете! Их взгляды встретились, и в этот миг, под одобрительный, теплый смех и аплодисменты окружавших их горожан, понявших, что падение — не провал, но лишь часть их прекрасного танца, они оба рассмеялись вновь, уже вместе. Их уста были непозволительно близко, но дама не оттолкнула. Она стала спусковым крючком для того, чтобы навсегда запечатать начало их особой связи мягким прикосновением губ. Галахад все и так понимал, ответно даруя поцелуй, считая себя самым счастливым ежом во всей королевстве. После танец их продолжился, но теперь в нем появилась новая, трепетная нота — безмятежного доверия и любви, что прошла через маленькое испытание и стала лишь крепче. На холодном каменном балконе своих королевских покоев стоял тайный наблюдатель. Взор его, острый и проницательный, был обращен вниз, на главную площадь, где среди рассеянного света фонарей и отсветов далеких звезд кружились в своем внезапно рожденном вальсе двое его вернейших рыцарей. Он видел их. Видел ту самую ошеломительную улыбку, что озарила лицо леди Персиваль, редкую и искреннюю, как первый луч солнца после долгой зимы. Видел, как сэр Галахад, обычно столь сдержанный и суровый, смотрел на нее с благоговением, в коем не было и тени снисхождения, а лишь чистое, неподдельное восхищение. Он видел их падение — испытание, и видел молниеносную рыцарскую доблесть, с коей Галахад подхватил свою даму, превратив возможное унижение в миг глубокой близости и доверия. Соник не произнес ни слова. Уголки его уст тронула едва заметная, знающая улыбка. Он видел не просто двух подданных, нарушающих устав караула ради танца. Нет. Он видел отражение чего-то большего — союза, сотканного из чести, уважения и зарождающегося чувства, столь же крепкого, как сталь их клинков, и столь же чистого, как падающий вокруг снег. В одиночестве на своем балконе, монарх, не сговариваясь, благословил их в своем сердце, узрев в них ту самую идеальную пару, что рождается не по указу, а по зову души. Как же прекрасна эта чуждая вселенная. Внезапно его размышления прервало легкое движение позади. Чуткий слух уловил неслышные шаги, а затем на его плечи, привыкшие к тяжести доспехов, мягко и заботливо легла струящаяся ткань теплого халата, отгоняя зимний холод. Соник не обернулся. Ему не было нужды. Лишь один человек в целом замке мог подойти к нему так тихо и совершить столь интимный жест с таким естественным правом. Черный рыцарь стоял рядом, его фигура, обычно прямая и готовая к бою, сейчас была расслаблена. Его пронзительный взгляд скользнул с лица государя вниз, на площадь, где двое их товарищей, оправившись от падения, вновь закружились в танце, и его собственные уста тронула загадочная, понимающая улыбка. Он тоже все видел. И он понимал безмолвные мысли своего короля лучше, чем кто-либо другой. Соник натянул на плечи подаренное тепло, и его рука на мгновение легла на руку Ланселота, стоявшую у него на плече, — безмолвное благодарение. Плечом к плечу, они продолжили наблюдать за тихим чудом, разворачивающимся внизу, в то время как бальный зал за их спинами гремел музыкой, не ведая о другой, более искренней и прекрасной симфонии, рожденной под открытым зимним небом. Так зародилась новая эра, новый год, новые любящие сердца. Так.. часы пробили двенадцать...