Alone | Один

      ...В долине, раскинувшейся далеко-далеко, дремал город. Он возвышался своими шпилями вверх, к небу, мелко вибрировавшему, как воздух в жаре, и в тысячах, миллионах его глаз отражались юные, оранжевые лучи солнца, выглядывавшего из-за горизонта. Река переливалась под ними, будто разбавленная кровь; могучие горные хребты обнимали город со всех сторон своими надёжными руками, и люди знали: всё под контролем. Всё учтено.       Они не видят их и никогда не увидят, даже если очень захотят.       И даже если всё вокруг будет мертво и разрушено, именно их город будет той самой единственной гаванью, живущей и дышащей — почти прошлой жизнью...       Трава склоняла свою голову под солнечными осторожными лучами. Ветер приносил приятную прохладу и убаюкивающий покой. Восход стремительно окрашивал небо в голубой, величественно поднимаясь ослепительным диском над горами,       а ночь, слепая и зрячая одновременно, пряталась от него за спиной...

...

      Пустые коридоры. Бездушные, не имеющие собственного голоса, но не глухие. Они просто повторяют то, что слышат, отражают слабым эхом, как многократным тусклым мерцанием, едва заметные звуки его шагов. Своими слепыми глазами они видят его душу. Ему не спится. У него это уже давно, но сегодня этот недуг особенно выражен. Особенно сильно мучает его душу.       Отнимая у него ту единственную отраду, которая у него осталась, закрывая ту единственную дверь, в которую он мог сбежать.       Пытаясь уйти от жестокой, какой-то сюрреалистичной в последнее время реальности.       Он до сих пор не мог понять, как это вообще могло произойти.       Он никогда этого не принимал — и никогда не примет. Он всегда ужасался тому, как некоторые свободно, не скрываясь, об этом говорили, и подразумевали при этом не кого-то другого, а себя. Смотрел на них и думал, что уж он-то абсолютно нормальный, такой же, как и большая часть парней во всём мире. Убеждался в этом, когда ловил себя на мысли, что ему нравится какая-нибудь девушка.       И был шокирован, когда вдруг узнал о себе всю правду.       Когда увидел своё истинное отражение, уродливое и кривое, в этих безупречных, лучезарных зелёных зеркалах.       «Противоестественно».       Он помнит тот удар сердца. Удар сердца, который, казалось, заставил дрогнуть всё его рёбра. Удар сердца, до самого конца дня потом отдававшийся остаточной вибрацией в горле.       Он думал, что это — простое совпадение. Что это — нелепая случайность. Что он, в конце-концов, просто отметил его неземную красоту.       Но он никак не мог согласиться с тем, что это — болезнь, и именно такого рода.       Болезнь, которая мучительно жгла ему даже не сердце — саму душу уже на протяжении года.       Уже на протяжении года заставляла его испытывать одновременно любовь: безумную, ненормальную, похожую на неудержимое пламя - и бесконечное отвращение к себе.       Особенно же — сейчас...       «Позор...»       Раф ещё за неделю перед тем днём чувствовал какое-то напряжение в воздухе. Чувствовал, что что-то будет, что-то, что может изменить его судьбу — в лучшую или худшую сторону. Веря своей интуиции, молча, не сея панику среди своих людей, он готовился отражать нападение Крэнгов на их город, игнорируя все заверения Донни, что он хорошо скрыт от всех чужих глаз искусной голограммой.       Но нет.       Ничего подобного и близко не произошло.       Все просто запланировали провести небольшой концерт в главном зале Базы...       ...Вечер. Тихий и такой уютный. Спокойный. Раф думал, он уже забыл это чувство, эту безмятежность, но нет — его тело поддается ему...       Один из тех единственных мгновений, что хочется проживать вечно.       ...Ну, что ж, концерт так концерт — что в этом плохого? Почему бы и нет. Вместе со всеми он пришёл сюда и занял своё место. Первым выступил Майки. Его слегка сиплый, но по-прежнему имевший свой юный беззаботный призвук голос пел их заслушанную в молодости до дыр песенку, заставляя этим вернуться в те светлые дни, забыться хотя бы ненадолго, а пальцы ловко наигрывали мелодию на гитаре. После него один единственный на всех музыкальный инструмент перешёл к Лео, и зал вновь пополнился аплодисментами. За ним выступила Эйприл, но не одна — в дуэте со своей новой знакомой. Их голоса, такие разные, удивительно сочетались друг с другом.       Но уже после шестой или седьмой песни, когда Раф уже полностью отпустил все тревожные мысли и расслабился, он пожалел, что решил посетить это мероприятие.       Мероприятие, столь простое и безобидное — для всех, кроме него...       ...— Теперь моя очередь?       Как если бы его голову резко дёрнули в сторону, Раф обернулся на звук. Сердце пропустило удар, один, другой, и вновь начало биться — с головокружительной скоростью.       Земля шатнулась под ним.       В глазах запульсировал полумрак.       И в расширившихся зрачках отразился лик, европейски-белый, с веснушками и окаймлённый блондинисто-рыжими широкими волнами.       — Пожалуйста, — ему протянули гитару.       Найл принял её широким, царским жестом, учтиво прикрыв свои очи-солнца, и прошёл в центр зала. Сел немного скромно, но величаво, по-турецки скрестив ноги. Раф затаил дыхание, сам того не осознавая. Его мышцы одеревенели, он был не в силах пошевелиться; всё, что он мог делать, это наблюдать за руками парня. Тот не торопился начать. Казалось, он был или не уверен в себе, или же, что более вероятно, вспоминал аккорды, задумчиво едва наигрывая их на воздухе перед струнами.       И наконец, раздался первый звук гитары, похожий на случайный.       Нетипичное, не похожее на все предыдущие начало песни.       Наступило затишье.       Слабое эхо.       За которым последовал ещё один, точно такой же, звон струн и голос, диаметрально противоположный его голосу: высокий, но мягкий, как бархат...

«...Уносит ветер сердце прочь,

Что я б хотел тебе отдать.

Свет тысяч звёзд украсил ночь,

Постель расправила луна...»

      ...Раф впервые тогда услышал его пение, многогранное и во всех его переливах градиентов. Никто ещё на его памяти не мог петь настолько чарующе, что захватывало дух и сердце замирало в груди на середине своего удара. Это выступление Найла оценили тогда все, кто находился в зале, даже Донни — вот от кого точно, кто практически никогда не признавал ничьих других достижений, нельзя было ожидать таких искренних слов.       Раф недоумённо моргнул. Он сам не понял, как пришёл снова сюда, в этот зал — он же ведь шёл в абсолютно другую сторону...       Он сделал шаг вперёд, другой и третий. Холодные, металлические золотистые стены приветствовали его угрюмым мерцанием. Они хранили в себе пустоту, ледяную, щемящую сердце. Тут ничего не было...       Кроме призрака, слабо сверкающего, как остаточное электричество, того, кого он уже месяц безуспешно пытается забыть, погребя под рутиной дней и временем.

«...Брожу, брожу, тебе пою

С надеждой, что ты ждёшь ещё.

В тоске пройти свой должен путь,

Увидеться надеясь вновь...»

      Он помнит свой страх. Свой ужас. Ему казалось, будто весь мир рухнул, осыпав его тысячами, десятками тысяч своих осколков, настолько острых, что даже сотни ножей не могли бы сравниться с ними.       Он почти физически ощутил тогда, как они впились в его сердце, как с каждым его новым ударом разносились в крови по всему организму, разрезая изнутри сосуды и органы.       Когда выяснилось, что Найл пропал.       Никто не знал, как это случилось. Всё это произошло за кадром, в неизвестности и неведении — и причины, и само основное действие. Все в непонимании разводили руками. Только один человек смог сказать, что мимолётом видел Найла в районе недалеко от выезда из города.       И больше его никто не видел, из чего отчётливо ясным становилось лишь одно — он покинул город. Покинул, не сказав никому ни единого слова и не взяв с собой ничего: ни еды, ни воды, ни самого ценного — оружия...       Куда смотрел Донни? Где были его хвалёные камеры, которые ничего не зафиксировали? В ответ гений лишь пожал плечами, и в его глазах было полнейшее, непоколебимое равнодушие.       «Ты про того, кто отвечал за нашу оборону и армию? Плохо, конечно — на специалиста меньше... Но вы с Эйприл справляетесь не хуже — даже, пожалуй, в чём-то получше него. И мои машины — тоже. Поэтому лично я не вижу особого повода для беспокойства».       Раф был готов его убить на месте.       Первое желание, первый порыв души — приказать всем своим подопечным немедленно отправиться на поиски пропавшего, пусть даже им пришлось бы самим ради этого сгинуть в этой миссии. Найти его любой ценой, даже если бы ею стала их кровь.       Он придумал бы любое оправдание для своего приказа!...       Но своим сознанием Раф понимал: нет. Он не имеет этого права. Не имеет права отправлять никого на верную гибель.       Его людей было больше. Хотя бы поэтому.       А что значит одна жизнь против миллионов?       И он промолчал...       Рыдать. Это всё, что ему оставалось делать. Рыдать от безысходности, от боли, от отчаяния, как на похоронах самого близкого и дорогого человека.       Хотя это, по–сути, и были похороны.       Без могилы, без надгробия,       и даже без тела...       — Раф?       Мгновенная реакция на собственное имя.       Резкий поворот назад.       Рука со сжатым кулаком быстро метнулась за спину.       — Надо же, — низкий, карликовый по сравнению с Рафом по росту, худощавый и слабый телосложением силуэт говорил насмешливо, явно улыбаясь, — а я–то думал, что я тут один, как перст, в этих лабиринтах... Но, видимо, нет.       — Что ты тут делаешь?       «Только бы не увидел.       Только бы не понял.       Только бы не догадался.       Нельзя.       Нельзя».       — Отлыниваю от работы, — Лео вошёл во мрак зала. — Видишь ли, Донни решил воспользоваться тем, что я к нему зашёл, чтобы он починил мне мой смартфончик, и вместо того, чтобы просто выполнить мою просьбу, припряг меня к тому, чтобы следить за приборами, за тем, за сем... И представляешь — и смартфон отобрал! Хотя я всего лишь хотел попросить проверить у него связь! И завалился дрыхнуть, конечно же, заблокировав входную дверь! Ты себе можешь это вообразить?! Хожу я так, хожу, и нахожу где-то под каким-то из столов чей-то набор маркеров. Не знаю, правда, как он тут оказался и чей он, но, судя по наклеечке, Майкин. Был, по-крайней мере, ибо теперь это мой набор. Ну я и решил со скуки заняться расписыванием стен: что я, хуже мелкого, что ли? Он рисует, а я — нет? Так не покатит.       И он беспечно прошёл мимо Рафа; тот всем телом повернулся вслед.       — Главное, чтобы Донни не заметил по пробуждению своему моего отсутствия там, где он меня оставил, иначе мне не сносить моей головы... — открывая крышку у коробки, пробормотал Лео куда-то в маркеры. — А ты тут, в свою очередь, что делаешь — ты же вроде домой ушёл? — уже через секунду, как опомнившись, задаёт вопрос.       — Я... — врасплох, хоть и, видно, не специально. — Я... Что-то хотел ещё тут сделать... Забыл уже, что.       — М-м...       Раф смекнул по этому многогранному ответу, что его наскоро придуманная басня вполне удовлетворила любопытство его младшего брата.       Наступила пауза.       — И давно у тебя это? — спросил вдруг Лео.       — Что? — Раф слегка вздрогнул от неожиданности.       — Бессонница.       — Третий час, — ответ, вроде чёткий, но уже вновь слегка рассеянный и отрешённый.       — А? — Лео, только что увлечённо выбиравший маркер, тут же прекратил своё занятие. Обернулся, недоумённо посмотрел на Рафа, будто пытаясь понять смысл его слов. — Да нет же, я подразумеваю масштабнее. Месяц, год, два?       — А, — Раф вздёрнул брови, кивнув, и соврал. — Неделя.       — Неделя... — Лео произнёс это слово, как бы пробуя его на вкус или взвешивая. — Ну, ты ещё только в самом начале этого тяжёлого пути. Но я тебе всё равно уже сочувствую.       — Но с чего ты решил, что у меня — бессонница? — возразил Раф.       — Ну, не знаю, раз не можешь заснуть — значит, наверное, бессонница... — пожал плечами Лео.       И повернулся вновь к стене. Примерился к ней, уже был готов начать рисовать, но в самый последний момент остановился и глянул вверх, почёсывая затылок.       — Слушай, — он заговорил снова, — ты же у нас росленький. Может, ты меня подсадишь себе на шею, а? Ты ведь несильно занят? А мой рисунок зато будет под самым потолком!       Раф покачал головой:       — Не могу: спина сегодня что-то разболелась. Уж извини.       — Да? Жаль... — с досадой Лео прищёлкнул языком. — Надо было стремянку с собой прихватить... Ну, — уже в полный голос, — присаживайся тогда рядом, почиркаешь и ты, раз уж не спишь; порисуем вместе в своё удовольствие, а с рассветом ограбишь Донни на его кофе — и пойдёшь на совет, тогда как я заслуженно займу своё место в кроватке... Как тебе мой план на эту ночь?       — Совет... — Раф отвернулся и замолчал.       «Что, вырыл сам себе яму?»       Раф всегда присутствовал на таких собраниях. Сам их созывал — и сам же и приходил, вне зависимости от того, кто туда пришёл, а кто — нет. Например, такие, как Лео. Вот тут он вообще до сих пор не понимал: как народ мог выбрать именно его младшего брата лидером?! Он же вообще не то, что пропускал все важные мероприятия — вроде того совета, про который сейчас и сказал, — его же отродясь там не бывало никогда! Более того — он ещё и не стеснялся в этом прямо признаваться... Раф уже давным-давно махнул на него рукой, и вместо тонн и ливней подзатыльников и лекций тихонько продолжал периодически организовывать советы. На которые, впрочем-то, никто кроме него, как правило, и не ходил. Ну, и ещё парочки людей, что так же, как и он — хотя и, возможно, в чуть меньшей степени — ещё беспокоились за их безопасность и защищённость от Крэнгов.       И всегда, всегда там присутствовал он...       Раф обожал этот блеск его глаз, вроде спокойный, но при этом немного дикий. На протяжении всех подобных собраний неотрывно, когда был точно уверен в том, что никто это не видит, следил за этим похожим на тихий омут, взглядом...       За этим взглядом, который он больше никогда не увидит.       — ...и вообще у меня в планах повторить подвиг Майки, — продолжал тем временем Лео, без малейшего зазрения совести упоённо портя богатый, роскошный, золотой цвет стены своими неумелыми каракулями. — Тот вон как в детстве когда-то размалевал стенку. Помнишь? На кухне, на самом видном месте. Да и не только там, впрочем-то: все стены в логове были размалёваны именно им. Все стены в зале, все четыре стены во всех спальнях — и даже в сортире, прям напротив тубзилета...       И Лео звонко рассмеялся, по-видимому, припомнив, какой именно рисунок был там нарисован. Утёр проступившие слёзы тыльной стороной руки, и, чиркнув последний раз по стене маркером, отошёл на два шага и оценивающе оглядел свой юный шедевр.       — Лепота!... Как тебе, Раф?! Красиво получается?! — бросил он через плечо.       И в ответ получил эхо своего же голоса, настолько рассеянное, что нельзя было даже разобрать слов.       — Раф? — Лео обернулся назад.       Но — никого. Он тут был уже абсолютно один. Раф ушёл, тихо, незаметно, под тяжелый взгляд пустых глазниц здания Базы и другой, бесплотный, но такой отчётливый, как касание воздуха. Он ощущал его на своём панцире и твёрдо знал — ему смотрят вслед, смотрят, недоумевая.       И знал, что этот взгляд никогда не сможет проясниться.

«...Один гонюсь за счастьем я.

Когда ж оно придёт опять?...»

— — —

      На него не действовало ничего. На него уже давно не действовали успокоительные, которые он пил иногда раньше и которые уже с первой таблетки полностью вырубали у него всякое чувство тревоги и беспокойство. Не действовали новые, которые Раф взял четверть года назад — «на случай, если вдруг перестанут помогать первые». Не действовали даже те, которые Раф тайком прошлой ночью стащил из аптечки Донни, пока тот спал беспокойным сном. От них ему, пожалуй, даже стало только хуже...       Но это, кажется, действительно и есть то самое снадобье. То самое зелье, которое наконец-таки давало ему долгожданный покой и это блаженное беспамятство...       Уходит день. Прошёл совет. Каждый новый глоток всё сильнее вымывает собою все негативные эмоции.       Так непривычно, но приятно.       Всё плыло в незримых волнах. Это похоже корабль. Корабль, который плывёт, дрейфует по ним. А он — плывёт на нём, в свою очередь.       Замечательно.       Это будто так и должно быть.       «Да, они не обманули: это пиво действительно кружит голову...»       Он перевёл свой затуманенный взгляд с бутылки на своё отражение в грязном, запачканном, заляпанном стекле зеркала. Это было единственное зеркало, что осталось у него в квартире целым — все остальные он без жалости разбил, даже то, что висело в ванной, вместо которого повесил небольшой шкаф. Но это — не смог. Не поднялась рука. Слишком красивое, слишком дорогое, да и Майки, когда тот однажды заходил в гости, оно понравилось, только забрать его себе у него не было возможности — маленькие апартаменты не позволяли расставлять в комнате такие огромные предметы. Раф пытался предложить его Лео, но тому хватало и своего, а Донни было бесполезно даже заикаться об этом — ответ уже был известен заранее. Как итог — он просто сдвинул зеркало в угол, задёрнул его простынёй и с тех пор больше никогда о нём не вспоминал.       Но сейчас оно словно само стянуло с себя эту ткань, не полностью, лишь наполовину, но этого было довольно, чтобы ответный, точно такой же взгляд вновь начал смотреть из точного стекла на Рафа.       Он видел и узнавал себя, узнавал своё лицо, изувеченное шрамами — следами его самых первых сражений на этой войне. Его глаза слегка прищурились, чтобы иметь возможность лучше рассмотреть себя. Сквозь полуразмытую пелену он вяло изучал большое негармоничное тело в отражении, проходился по сколам и царапинам на пластроне, тяжело вздымавшемся от дыхания. Это был дополнительный аспект, за который он ненавидел Крэнгов втройне. Ведь именно потому, что они заразили его организм, Донни и пришлось, чтобы спасти его, вводить ему мутаген — единственное средство, оказавшееся под рукой, и которое могло бы помочь. И все знали, что, в случае удачи, в таких огромных количествах мутаген — да, возможно, сохранит ему разум — но без сомнения сделает из него чудовище.       Так и случилось...       Потом, выйдя наконец из комы, длившейся четыре месяца, и увидев эту тяжёлую, огромную, будто чужую, но, при этом, свою челюсть, нависшую почти до самой груди, такие разные руки, такую непропорциональность, такой гигантский — в два с половиной метра — рост и слыша свой неестественно низкий голос, Раф проклял и тот день, и злую судьбу, и мутаген, что с насмешливой учтивостью выполнил свою задачу,       но безжалостно превратил его в урода.       Своеобразная красота исчезла, миловидность деформировалась в ужасные, будто неумело вытесанные из скалы формы. Ото всех Раф встречал подсознательный страх и брезгливость в косых взглядах. В усердных улыбках он ощущал лишь натянутость и неприязнь. Тянувшиеся раньше к нему дети плакали, закатывались в истериках, когда он появлялся в их поле зрения.       Пять лет назад, с самого начала войны, в самую её первую неделю, он навсегда изменился до неузнаваемости — словно бы под стать жизни, также исказившейся в те недели.       От прежнего Рафа не осталось ничего, кроме его запертой в обманчивой ненавистной оболочке души. Все его сторонились, как прокажённого.       Но это же ведь всё равно был он!...       Он был не виноват ни в чём. Насильно он приучил себя снова смотреть прямо в глаза людей, убегавшие тут же прочь.       Но почти всегда теперь отворачился, когда появлялся Найл, отворачивался, пряча за поворотом головы воспалённый, дикий огонь в своём взгляде.       С самого первого дня, как он увидел его, он гнал эту мысль, это желание, безумное, ненормальное, сумасшедшее, противоестественное, особенно, по-звериному навязчивое после этой вторичной мутации. Это нарушало все законы и правила, не одобрялось никем и ничем. Но его подсознание продолжало тайно мечтать об этом теле, стройном, низком, изящном, но таком мужественном и сильном.       Каждую ночь ему снился, тревожа его разум и душу своим развратом и откровенностью, этот предел совершенства.       Внизу живота потеплело, начало мучительно приятно тянуть. Стыд бесшумно, незаметно отошёл на задний план, в тень широкоплечего алкоголя, полностью закрывшего его собой. Раф больше не испытывал никакого стеснения; казалось, он напрочь забыл, что это — робеть и бояться быть опозоренным, стать посмешищем для всех. Ему казалось, что многотонные оковы спали с него, наконец-то позволив ему об этом свободно думать.       Об этих правильных чертах лица, милых, неземных, идеальных, перед своими глазами.

«...С бутылкой жаркий поцелуй;

Пью истину со дна её.

Подобен шнапс во мне огню,

И видит он меня насквозь...»

      Раздался глухой звук падения стекла на пол; влажная, ледяная по сравнению с остальными участками тела рука медленно разжалась, выпустив из себя ещё когда опустевшую, ставшую ненужной тару, но которую автоматически до сего момента продолжала держать.       Прижала к себе воздух, холодный, но такой тёплый. Казалось, он был материален. Это ощущение было настолько реалистичным, что Раф почти действительно чувствовал эту талию, эту кожу, эти кости под ней, эти рельефы.       И его раскалённые губы начали искать другие.       Реальность колебалась, несильно вибрировала. Силуэт мягко высвободился из сильных, но нежных объятий; Раф не стал этому противиться. У него не было на это сил. Рука сама, против его воли, сделала слабое движение вслед уходящему эфемерному теплу. Слепым взглядом, веявшим похотью и нежностью одновременно, он смотрел на этот туманный лик,       мило насмешливо ухмыляющийся и такой любимый...       Внезапная дрожь охватила всё.       Охватила пол.       Мебель.       Раф недоумевающе оглянулся по сторонам.       Вибрация стала сильнее.       Зазвенела, будто тихонько заплакав, посуда.       Дрогнули стены. Взбухли крупными, похожими на виноградные грозди, артериями.       И металл лопнул, вываливаясь внутрь, в помещение, розовой чавкающей слизью.

«...Один гонюсь за счастьем я...»

      Раф хотел отскочить в сторону. Он умел это делать, даже из положения лёжа. Он хорошо знал это движение, знал его так же, как своё имя.       Но всё, что у него получилось, это лишь неуклюже свалиться со скамьи.       Завизжало разбивающееся стекло.       Заскрипел пол под острыми сколами карапакса. Раф отползал. Слепо, едва ещё понимая происходящее.       С ужасом смотря на щупальца, против которых он так позорно сейчас беззащитен.       Пол ожил. Его холодная грудь начала дышать, почти также, как настоящая. Она тяжело вздымалась и опускалась.       Неживое обрело жизнь.

«...Когда ж оно придёт опять?...»

      Смертоносные вены без крови стремительно тянули свои хитросплетения. Над головой лопнула с визгом лампочка. Всё погрузилось во тьму.       Остались лишь размытые формы, осязание да слух.       Всё приобрело неестественные очертания. Не осталось ничего ровного. Поверхность под самой рукой набухла, угрожающе выгнулась бугром.       По полу прошёлся удар.       Перед взором хлыстом ударило воздух щупальце...       Палец задел что-то твёрдое.       Оно висело на поясе.       Касание кожи на бедре.       Почти в самый последний миг отчаянно обнажило свои клыки лезвие.       Капли на лице. Они стали стекать вниз, по щекам, по лбу, по губам.       Что-то тяжело плюхнулось на пластрон.       Оно больше не несёт вреда.       Сразу же новое щупальце начало обвивать другую ладонь. Раф резко вырвал её из этой зарождающейся петли.       Снова капли.       Но — свобода.       Бежать!       Рывок. Ещё недавно деревянные мышцы удивительно сразу поддались воле. Мир вихрем промчался перед глазами. Шаткая, но твёрдая земля оказалась под ногами.       Запоздало сверкнули в полумраке саи.       Наружу!       Противные чавкающие звуки.       Слизь под ногами.       Пол шевелился.       Они были повсюду.       Воздух засвистел. Раф едва осознавал происходящее. Он лишь понимал, что ему нельзя здесь оставаться.       И он, пятясь, отступал к выходу.       Быстрый взгляд за спину.       Дверь рядом.       Резкий рывок.       Вверх по ступеням.       Грохот.       Свежий воздух.       Тело слабо поддавалось контролю. Инерция легко двигала его своей незримой рукой, будто пешку.       Внезапно мир сильно закружился, пронёсся вихрем перед глазами.       Падение. Удар.       Сразу же разболелась голова. Всё будто погрузилось в странный туман. Раф поднял руку, коснулся виска...       Под пальцами заскользило.       Раф отнял ладонь. Она блестела. Он вздёрнул свой взгляд вверх.       Щупальца обвивали собой всё вокруг, поднимались по стенам выше и выше.       Дверь подъезда распахнута.       Город метался.       Крики.       Звон оружий и пальба.       Это знакомо до боли в душе.       Нападение Крэнгов...       — Раф!       Будто против воли, заторможенно, но он повернулся на звук. Лео был тут как тут. Рафу казалось, что он телепортируется, и потому–то всегда оказывается сразу там, где он нужен — да и не нужен тоже, порой.       Ах, да — он же действительно умеет телепортироваться...       — Тут не Майами-Бич, а даже если бы он тут и был, то сейчас всё равно уже ночь, — широкая улыбка во все тридцать два горела в полумраке ярче сотен фонарей, — поэтому вставай — загара ты тут не получишь.       Слова, такие обычно-весёлые — типичная туповатая попытка Лео пошутить. Раф на них раньше никогда никак не реагировал, но сейчас он почувствовал, как мышцы начинают против воли напрягаться.       В груди стало теплеть жгучее пламя.       Полузакрытый, почти сонный взгляд раскрылся шире, и в нём отразилась прежняя, хоть и подёрнутая туманом, жизнь...       — Ну и чего ты дальше валяешься? Ручки разъезжаются — слишком скользко? Давай я тебе помогу! — Лео протянул свою правую руку, переложив из неё катану в другую.       Последняя капля.       Кровь взбурлила в венах.       В глазах загорелся огонь.       Резкий удар наотмашь. Резкий щелчок кожи об кожу. Слабый вскрик.       — Хэ-эй, ты чего дерёшься? — широченная улыбка от уха до уха спала с лица Лео. Будто пытаясь избавиться от боли, он стал встряхивать кистью руки, как-то по-детски обиженно смотря на Рафа и слегка выпятив нижнюю губу.       — Ещё одно слово — и тебе будет очень плохо...       Мгновенно все звуки утихли.       Окружение будто смутилось.       Раф увидел, как на глазах меняется взгляд его младшего брата, как в нём появилось непонимание.

«...Один гонюсь за счастьем я...»

      — Что с тобой?... — осторожно, словно начиная идти по минному полю.       — Я тебе что сказал?!! — взрыв. — Чтоб не смел больше ничего подобного говорить!!! Язык вырву и в глотку забью, раз ты всё равно только и научился, что молоть им без толку!!! А руку свою чтоб больше не тянул ко мне — оторву с плечом!!!       Мир в ужасе замер. Зазвенел своей оглушающей тишиной.       Ровное безмолвие.       Шок отразился в широко распахнутых глазах Лео.       Ярость, неудержимая, как лесной пожар, заставляла его дрожать изнутри от неё. Пальцы судорожно сжимали сай. Он всё ждал, когда же Лео снова скажет своё следующее слово, но оно так и не последовало. Так больше ничего и не говоря, он молча просто сделал шаг назад. Один, второй и третий, пятясь, не переставая смотреть на Рафа недвижимым взором.       Он не мог ничего понять.

«...Когда ж оно придёт опять?...»

      Оглушительный скрип со всех сторон.       Стены, облепленные щупальцами снаружи и изнутри, пошли мелкими трещинами.       Всё начало обваливаться.       Лео опомнился первым. Обернувшись последний раз на своего старшего брата, он выскочил наружу; его силуэт ловко мелькнул в проёме.       Раф бросил быстрый взгляд вокруг. Скрип усиливался. Искры где-то вверху. Лопались лампочки. Рушились лестничные проёмы, не выдерживая силы пресса.       Куски падали рядом, грозились закрыть выход.       Могила — для него одного и тех, кто ещё не успел и уже не успеет выбежать — зловеще отсчитывала последние секунды жизни.       Он не помнит, как ему удалось это сделать. Он с трудом осознал, что каким-то чудом миновал смерти, только тогда, когда уже стоял снаружи.       Непокорный дом никак не хотел склоняться. Он будто слегка лишь наклонял голову,       но гордо продолжал стоять.       Всё тонуло в бледном свете.       Раф задрал вверх голову.       Мёртвая луна медленно поворачивалась.       Её безглазый, пустой взгляд пал на него.       Лопнул асфальт. Показал свои склизкие внутренности, заблестел своими бескровными венами.       Из ещё незаваленного до конца подъезда хлынули крэнги.       Изувеченные лица, безумные оскалы, огненные глаза.       Мозг плавился, тщетно пытался соображать.       Раф едва успел понять, что разница в росте слишком велика. Он припал на одно колено и в самый последний миг подставил оружие.       Брызги.       Режущий взмах.       Рассечённые тела.       Он начал отступать.       Лезвия саев стали подобны вертелам. Слизь стекала вниз по железу, по рукоятям, по ладоням.       Тень арки.       Стало просторнее.       Резкий взмах руками. Чавканье розовой плоти. Капли.       Противные звуки падающих на землю ошмётков.       Шаг назад. Замерли обе стороны. Крэнги шипели, визжали, напружинившись смотря на исполинский силуэт. Громкое дыхание. Он не сможет сейчас дать отпор.       Но они отползали назад, не решаясь напасть.       В серебристом полупрозрачном полумраке проступали очертания Базы. Она одиноко возвышалась над всеми остальными зданиями, столь же величественная, непокорно смотревшая сверху вниз на бой, тянувшиеся к ней щупальца.       Земля дрогнула. Завибрировала. Рафу показалось, что он слышит хохот.       «Быстрее, быстрее!...».       Но сделать этого он был не в силах. С отдалённым отчаянием, слегка согнувшись, прижав руку, сжатую в кулак, крепко держащую сай, к груди, туда, где часто билось его сердце, он, отойдя в сторону, мог лишь смотреть,       как вот-вот может быть сжато в этих тисках сердце их города.       Звучали крики. Все они пролетали мимо слуха. Он не слышал их. Проносились силуэты.       Один он стоял недвижимо.       Рядом раздался взрыв; в чьих-то окнах вспыхнул пожар.       Ещё и ещё.       Огонь замелькал вокруг, вырастая всё выше и выше в равнодушное небо.       Дрожь стала сильнее.       Скрип со всех сторон.       Заблестели в тусклой рыжине новые щупальца. Жилые комплексы вокруг стали терять свою форму.       Асфальт ощетинился, выгнувшись буграми.       Блики ослепляли.       Раф слабо увидел новую живую волну, надвигавшуюся на него и людей, стоявших рядом с ним.       Он нагнулся, выставив лезвия вперёд.       Брызги крови на лице.       Резкий разворот и взмах.       Удар.       Плоть.       Поворот.       Свист воздуха.       Писк.       Лохмотья свисали с оружия и рук.       Выпад вперёд.       Отскок.       Кровь.       Убийство за убийством тех, кто уже мёртв.       Щупальца прорастали из земли. Им не было конца.       Снова удар.       Саи блестят. Это видно даже с такого близкого расстояния.       Капли на губе мешают, щекочут.       Они противны на вкус.       Сердце захлёбывалось. Кажется, что здесь нету кислорода.       Хаос. Кажется, эта битва бесконечна. Всё мелькало в багровом полумраке.       Раф судорожно хватал воздух ртом.       Он задыхался.       Он бросил быстрый взгляд вокруг. Он не справляется один. Все воины были далеко, он отрезан от них.       Ближе всех к нему Лео.       Но он, кажется, даже не замечает, с каким трудом Рафу даётся это сражение, эти движения, раньше не вызывавшие такой одышки. Он лишь молча разрубает катанами крэнгов. Его оружие сверкает звёздами.       Но его глаза — ровные. Какие-то безучастные, серьёзные, в них нету прежнего азарта.       Только лишь какое-то некое подобие оскорблённой гордости и будто затаённая злость.       «Он ещё и обиделся, — Раф сощурился, его губы против воли сжались. — Посмотрите-ка, какой!»       Гнев прошёлся пламенем по телу.       Всплеск энергии.       Удар, более мощный, чем прежний.       И земля угрожающе зашаталась под ногами.       Перед глазами замерцало.       Крики. Пламя. Жара.       Ослепляющий контраст теней и света.       Визг бензопилы. Стремительный, юркий. Он петлял где-то вдали, то громче, то тише.       Наконец, начал приближаться.       Оглушительно.       Новые брызги попали на лицо. Болезненное ощущение инородного тела в глазах. Раф зажмурился, но теперь это можно сделать.       Чужая, горькая кровь на языке.       Ловкий силуэт.       Донни.       Плотное кольцо разорвано. Проход. Раф воспользовался этой неожиданной помощью: сразу же отскочил в сторону, к самому ближайшему танку. Почти рухнул на него. Он холодный, ледяной по сравнению с его рукой.       Блаженная минута. Блаженный покой.       Крэнги отвлеклись на новую цель.       Раф лишь слышал, как легко разрубалась их плоть, но не видел. Он даже не смотрел в ту сторону.       Его тело отчаянно пыталось восполнить нехватку кислорода.       Внезапное ощущение опасности.       Тень перед глазами.       Источник — за спиной.       Резкий разворот.       Слепой взгляд упёрся в огненно-жёлтые, бездушно решительные, целеустремлённые глаза напротив.       Раф машинально подставил своё оружие.       Слизь обвисла рукоятях, стала капать, стекать по ним вниз.       Противник был почти его же габаритов.       Но лучше бы он был таким же, как и вся остальная толпа.       Разрубающий взмах.       Мясо.       Отскок.       Земля ненадёжна. Она шаталась.       Безмолвное движение впереди.       Раф закрылся руками.       Снова многотонный вес.       Мышцы дрожали.       Он не имеет права сдаться.       Он перестал полноценно понимать, что делает. Картинка перед глазами смазалась, звуки смешались, слившись в неразборчивый шум.       Хаос.       Огонь.       Вопли.       Слабость.       Он отступает. Ему не хватило того отдыха. Ему не хватает воздуха. Ему не хватает сил.       Звон металла.       Блеск.       Чавкающие звуки.       Прыжок вбок и назад.       Кажется, стало просторнее. Все как бы расступились, чтобы позволить ему свободно сражаться.       В одиночку на этой арене.

«...Дай назад мне просто рухнуть

В поле, где кровавый мак...»

      Немая смерть скалится ему в лицо, обнажая по корень свои кривые клыки.       Он словно танцует с ней, пляшет на самом краю, на самом обрыве, рискуя сорваться вниз.       Мир слегка кружится.       Перед взором угрожающе мерцает сознание.       Он не имеет права сдаться.       Рывок.       Удар.       Воздух холодил мокрую кожу.       Тяжёлое дыхание.       Пот градом льётся с него.       Зрение туманно.       Призрачный хохот в ушах...

«...Вольно облака плывут пусть...»

      Падение. Мир вихрем пронёсся перед глазами. Отдалённое столкновение с землёй прошлось по телу, как сквозь толстый слой ваты.       Чёрная боль в голове, снаружи и сразу внутри.       Один сай выскользнул из пальцев, улетел куда-то вбок.       Раф обернулся через плечо.       Бесформенное пятно стремительно двигалось на него.       Он не успеет встать.       Гибель смеялась ему в лицо.       Как это нелепо.       Он выставил вперёд лезвия...

«...Потому что ждёт уж ад...»

      Всхлип.       Он резко распахнул зажмуренные глаза, словно только что вдруг очнулся ото сна, выведенный из него неожиданным ударом тока. Розовая слизь безвольно наваливалась на него, стекала вниз, капала на пластрон. Противник убит.       Но это уже не имеет никакого значения.       Призрачное стенание.       Этот голос. Он отдаётся гулкими ударами сердца в груди. Раф уже не надеялся его услышать. Он думал, что этот самый красивый звук навсегда замер в бессмертной тишине.       Но он его слышит опять.       Свободной рукой Раф оттолкнул от себя труп. Тот легко соскользнул со смертоносного металла, грузно плюхнулся оземь. Словно бетонная плита свалилась с лёгких. Сразу же Раф вскочил со своего места, начал смотреть по сторонам, шарить вокруг взглядом, пытаясь найти того, кто заставлял его мучиться так долго. Недалеко сражение. Ряды противника поредели. Бой близился к концу.       Раф кинулся в один переулок. Никого. Грозное затишье.       Другой переулок. Пусто. Отчаяние душило.       Где же, где же,       где же?!       Раф метнулся вперёд, к угасающей битве.       Хаос догорал, рассеивался. Его люди расправлялись с оставшимися крэнгами.       Но обезумевшим взглядом он смотрел сквозь них, сквозь поднимавшийся вверх дым, ища, ища,       ища.       Внезапно раздался тихий стон, близко, рядом,       за самой спиной.       Раф резко развернулся туда.       — Боже...       В сердце сжался ком, подкатил к горлу, рухнул в диафрагму.       Дыхание спёрло.       Чуть поодаль сидел Найл. Мягкие, такие знакомые блондинисто-рыжеватые волны укрывали собою понурые, покатые плечи. Тонкие обессиленные руки обхватывали собою прижатый к груди треугольник колен. Прежде Раф всегда видел его исключительно спереди, и никогда — сзади, да ещё в порванной верхней одежде; лохмотья болтались на теле, едва прилегая к нему и открывая почти полностью всю спину. Раф помнит, как под тканью всегда аккуратных рубашек мелькала при движении изящная, но сильная грудь.       И он видит сейчас каждое ребро, может сосчитать каждый хрупкий позвонок под этой прозрачной, синеватой белоснежной кожей.       Спина, такая слабая, слегка колыхалась, едва заметно чуть резко вздымаясь от частых вдохов. Найл плакал, беззвучно, смиренно.       Перед Рафом был не человек. Не простой парень.       Перед ним сидел ангел — бескрылый и без нимба, чудом выживший и вернувшийся обратно вопреки всему.       Звон об асфальт. Сай выскользнул из разжавшихся пальцев. Отскочил от земли один раз, другой — и замер без движения, упав последний раз. Раф не осознавал, что делает. Он сделал несколько медленных шагов вперёд и рухнул на колени, наклонив голову и опустив глаза долу. Согнулся до отказа, коснувшись лбом земли. Он не хотел быть сейчас выше Найла. Он хотел, чтобы он сейчас возвышался над ним.       Он не хотел его напугать, даже случайно.       Снизу вверх Раф бросил взгляд на парня. Тот оставался недвижим. Он даже не оборачивался, словно бы ничего не замечал, и лишь продолжал плакать. Раф мысленно завыл в отчаянии. Каждый этот всхлип нестерпимой болью отзывался в его сердце, разрывавшееся от этого на части,       безудержно рыдающее в унисон.       Раф хотел протянуть руку, коснуться ею плеча Найла, поддержать его своим присутствием. Но не решался сделать это. Его руки по локоть были запачканы кровью крэнгов.       Он не смел осквернять этой грязью такую поистине небесную чистоту.       Всё, что он себе позволял — просто наблюдать.       Но этого уже не могла вынести его душа.       — Найл... — тихо, полушёпотом позвал наконец Раф.       Спина вздрогнула, напряглась. Услышал. Сердце Рафа забилось быстрее. Он столько терпел, мучился от этого жестокого чувства любви. Он уже не мог молчать, сжигаемый внутренним огнём дотла.       — Рафаэль?...       — Солнце моё... Повернись ко мне, пожалуйста...       Потеряло значение всё вокруг, кроме Найла впереди. Раф покорно, как верный пёс, сидел на месте, не двигаясь, едва дыша,       обожающими глазами смотря на того, чьим рабом, если б тот только пожелал, был бы готов себя признать.       Парень начал медленно выпрямляться, оборачиваться. Сверкнули мокрые дорожки на его щеках.       Воспалённый взгляд упал на губы, шею, прошёлся по ключице и соскользнул вниз, на живот; мощный пластрон стал вздыматься чаще.       — Найл, — такое родное имя приятно ощущалось на языке, звучало, как самая прекрасная музыка, — я...       Раф взволнованно слегка опустил голову вниз. Слова душили, застревая в горле.       Рука сама потянулась, чтобы притянуть любимое существо к себе.       — Я...       Тьма сгустилась вокруг. Замелькали впереди силуэты, немые, полупрозрачные, как призраки.       Чувство угрозы вспыхнуло и угасло в солнечном сплетении.       Шум и шёпот, отдалённо похожий на тихую загробную молитву, стремительно нарастал, оглушая.       И вдруг смолк.       Тишина натянулась тетивой...       Раф отпрянул назад, и то внезапно появившееся длинное лезвие успело рассечь его верхнюю губу от самого носа до конца; кровь потекла струйкой в рот. Он ощупал заячий разрез, глухо зашипев от боли, и поднял взгляд вверх. В широких зелёных глазах напротив — ледяной страх. С противным негромким скрежетом лезвие быстро провернулось в человеческой груди — и исчезло, бесследно, как туман.       Звонкий хохот прозвучал, как жестокий, издевательский эфемерный лязг, ушёл вбок и эхом утонул под лёгкий топот за спиной.       Раф слепо поймал безвольно завалившееся хрупкое тело. Тупо вперил в него взгляд, пытаясь понять, что только что произошло.       — Найл?...       Как какой-то святыни, он провёл ладонью по плечам, тёплым, но неподвижным. Он всегда мечтал об этом — быть к нему настолько близко, держать его в своих могучих объятиях, закрывая ими от всего окружающего мира.       И эта мечта только что свалилась ему в руки бездыханной птицей...       — Нет!!!...       В исступлённой надежде Раф сразу же свёл гладкие края раны вместе, зажал их ладонью, прижимая труп к груди. Но они, скользкие, расходились вновь и вновь, не желая срастаться, не желая совершать чуда.       Кровь хлестала, стекая широкими ручьями и обагряя собой всё вокруг.

«...Мы так одни,

Средь вечности

Одни, одни...»

      Раф снова попытался если не остановить, так хотя бы затормозить кровотечение; руки ещё сильнее перемазались в алом. С отчаянием он заглянул в лицо парня. То было недвижимо. Ни единый мускул на нём не шелохнулся, не дрогнул. Оно навсегда застыло, как восковая маска, в немрм полукрике и бесконечной боли.       Дыхание замерло. Пронзённое насквозь сердце не билось.       Найл мёртв.       И ему уже ничто не поможет...

«...одни, одни...»

      Реальность перевернулась. Треснула, как стекло.       Разбилась, как хрустальная ваза.       Раф резко обернулся. Горящий взгляд упёрся в Лео. Тот смеялся, весело что-то рассказывая своему другу.       Его катана блестела багровым.       — Ты!!!...       Мир смазался. Быстрое движение, рывок. В чужих глазах, моментально обратившихся к нему, мелькнул испуг.       Безрезультатная попытка уклониться.       Удар.       Вскрик.       Снова движение.       Всем своим весом Раф с разгону навалился на сбитого с ног Лео, подмяв его под себя.       — Ты!!... — удар кулаком по пластрону мощной вибрацией отдался по всему зажатому под коленом телу. — Ты убил его!!! — снова удар. Громкий стон — тщетный зов на помощь — глухо раздался из-под широкой ладони. — Убил того, кто мне был дороже всех!!! Того, кого я любил!!! Ты отнял у меня мой единственный свет!!! Сука!!! Ты убил Найла!!! Ты его убил!!!       — Что ты делаешь?!!       Но он не видел и слышал ничего. Всё угасло в один миг, растворившись без следа, с головой утонув в одной–единственной мысли:       «Убил, убил,       убил!!!».       Ярость затмила разум. Опять раздался удар. Новый стон зазвенел в воздухе. Рука Рафа ловко соскользнула со рта Лео на его шею.       Дыхание напротив стало сиплым.       Новый крик за спиной. Ещё и ещё. Бесчисленные в своём количестве руки безуспешно оттягивали Рафа от его жертвы. Лишь краем своего сознания он ощущал удары на коже. Все пытались его остановить, но он не реагировал. С сумасшедшим наслаждением, смешанным с горем и злобой, он сжимал ладонь сильнее и сильнее, чувствовал, как сильнее начинают пульсировать артерии под ними, чувствовал покорный кадык,       чувствовал частое движение в сдавленных до критической точки дыхательных путям.       Скрюченными пальцами Лео пытался отодрать чужую руку от своей шеи, словно выброшенная на берег рыба, отчаянно хватал воздух приоткрытым ртом, тщетно силясь сделать уже невозможный вдох,       а выпучившиеся глаза слепо смотрели сквозь смерть перед собой, сквозь её оскал и свисавший сбоку длинный хвост алой банданы.       «Убил, убил,       убил!!!...»       Резкое движение сбоку. Внезапная боль.       Мир в одну секунду взорвался сотнями беззвучных оглушающих фейерверков.       С воем смертельная хватка моментально разжалась. Свобода. Закашлявшись, Лео стал отползать к своему спасителю, схватившись за горло.       Короткий скрежет металла и шорох.       Стремительный топот удалялся.       Раф вздёрнул голову, отняв ладонь от своего левого окровавленного глаза.       Донни убегал вместе с Лео прочь.       С рычанием он кинулся за ними.       Асфальт неровен.       Блики.       Всё слилось в единый цвет, слабо мерцавший оттенками других.       Полусвет сменился на мрак.       Поворот за угол.       Тень.       Поворот.       Опять.       Двор пронёсся перед глазами, как вихрь, и ушёл за спину.       Переулок.       Раф резко затормозил, хищно озираясь по сторонам. Пустая дорога разветвлялась, тонула в темноте, часто прерывавшейся серебристым светом, падавшим с неба сквозь листву, ослепляя этим контрастом.       Где же они?!       Предательское шарканье за спиной.       Раф крутанулся назад.       Два силуэта мелькнуло и скрылось за углом.       Рывок.       Полутьма.       Поворот.       Проспект.       Они стремительно удалялись.       Их нельзя упустить!...       Всё погрязло в ослепшем безумии.       Бросок вперёд. Другой и ещё.       Выстрелы взрывали собой воздух, царапали отдалённо кожу. Смутные крики звучали в ушах, как сквозь толщу воды.       Вбок.       Трасса.       Поворот.       Тротуар.       Узкая улочка. Стены домов давили на широкие плечи.       Тьма.       Снова двор.       Бесконечно, бесконечно,       бесконечно!...       Раф вылетел из-за очередного поворота, чуть по инерции не врезавшись в ствол дерева. Оглянулся вокруг, до боли в глазах вглядываясь в ночь.       Никого...       В отдалении — негромкий звон металла.       ...Лео с заносом обогнул угол дома и вжался в стену. Прижал руку к пластрону, будто чтобы удержать колотившееся в груди сердце; его мощные удары отдавались гулкой вибрацией в горле, в ушах и глазах. Он прислушался. Ничего. Ни шагов, ни погони.       Только блаженный полумрак...       — Донни... — Лео похлопал свободной рукой по стене сбоку от себя. — Кажется, ты снова спас мой панцирь от смерти... И уже в который раз за всю эту заварушку с Крэнгами — заметь, какой ты у меня добренький и как сильно ты меня любишь!       Но в ответ не последовало ни привычного ворчания, ни даже молчаливого, такого обыденного подзатыльника, уже больше вызывавшего смех, нежели обиду. Только немая тишина...       — Донни? — Лео повернул голову вбок, глазами ища в темноте своего брата.       И дикий, истошный вой родного голоса прорезал воздух стрелой.       — Донни!!... — ужас всколыхнул душу.       Чёрт! Это он виноват! Он должен был это помнить, как своё имя!       Он совсем забыл, что Донни не настолько спортивен и быстр, как он...       Лео дёрнулся было обратно, но, вдруг что-то вспомнив, завёл руку за спину. Точно — у него же нет с собой его катан...       Что делать? Бежать за ними? Лео уже начал строить в голове быстрый план по возвращению себе своего оружия, но почти сразу понял, что уже и не помнит, где оно осталось. Он пошарил рукой по бокам, снова по спине: может быть, у него где-нибудь завалялся хоть какой-нибудь кинжал? Ну хотя бы ножик! Но всё, что ему удалось найти, это один беспонтовый сюрикен, да и тот уже проржавел и затупился.       Лео лихорадочно стал оглядываться вокруг. Ни единой палки, даже урны, чтобы ею можно было отбиваться, если что — и той не было! А меньше всего, что он хочет, так это столкнуться с Рафом, будучи абсолютно безоружным.       Тишина после вопля, замолкшего почти сразу же, как и раздался, мучительно резала сердце.       Краем глаза, почти за полем зрения, мелькнул гигантский силуэт...       Лео кинулся от него прочь.       Позади — рычание. Чужое тяжелое дыхание, казалось, жгло затылок.       Он выскочил на главную улицу.       — Стой!!!...       Лео не оборачивался. Он перелетел в два прыжка через пустынную трассу и, недолго думая, рванул вбок по проходу между домами. Вылетел в переулок и зашпаркнулся обо что-то мягкое и податливое, хоть и тяжёлое; слизь глухо плюхнула под его массой, и правую руку пронзила боль. Лео с непониманием посмотрел на тёмно-зелёные осколки, лежавшие вокруг. Откуда они здесь?!       Над ним нависла тень в замахе.       В самый последний момент Лео резко перевернулся с живота на спину; кулак прилетел в асфальт, на то самое место, где он только что был.       Он стал отползать, с ужасом глядя на поднимающийся силуэт своего брата, на его дикий оскал и безумный огонь в глазах.       Уворот.       Грохот. Фонарный столб с жалобным скрипом погнулся.       Лео, соскочив с земли, к которой он в самую последнюю секунду пригнулся от удара, рванул прочь.       Прозрачная дверь чуть поодаль приоткрыта. За ней — что-то неярко сверкает.       Он кинулся в неё.       Хлопок — и визг разбитого стекла.       Лео юркнул за угол и там затаился. Он вжался в стену, стараясь дышать как можно тише, настолько, насколько позволяло неистово бившееся в его груди сердце. Хриплое дыхание звучало совсем рядом. Взглядом он обвёл на стене напротив зеркала, зеркала, десятки зеркал. Они безупречно отражали в себе его, потрёпанного, запыхавшегося, перепуганного до полусмерти. Не очень удачно, конечно, он зашёл... И почему ему показалось, что здесь — магазин посуды со всеми, разумеется, прилагающимися к нему увесистыми и острыми предметами?       Под правой ладонью неприятно скользило. Лео поднял её на уровень глаз; та, порезанная об осколки, тускло мерцала в голубой полутьме слизью. С отвращением он утёр её об своё бедро.       Внезапно стало темно.       Молниеносное движение перед глазами.       Зарыдали разбитые стёкла.

«...Один гонюсь за счастьем я...»

      Лео отскочил в сторону.       Замах кулака под самым потолком.       Громкий звон. Новые осколки усыпали собою пол.

«...Когда ж оно придёт опять?...»

      Лео вовремя скрылся. Даже переползя в следующее помещение магазина, ещё плотнее увешанное прекрасными, роскошными, ещё более королевскими, чем в предыдущем помещении, зеркалами от пола до потолка, он всё равно мог слышать, как рычит разъярённый Раф. Казалось, ледяные стены дышали жаром, и он почти чувствовал этот сумасшедший, прожигающий насквозь взгляд на своей спине.       «Рехнулся... Вообще рехнулся!...» — проносилась в голове неустанная мысль.       В самом большом зеркале впереди отразилось движение.       Лео быстро прижался к полу, настолько, чтобы его было видно по-минимуму, и стал отползать вбок, к очередному недлинному коридору в другую комнату. И кому в голову взбрело вообще такое здание возводить?!       Тень.       Удар вибрацией прошёлся по полу.       — Опомнись, Раф!! — Лео отпрыгнул к противоположной стене, выхватив с неё самое первое попавшееся под руку зеркало. — Приди в себя!!       Снова замах. Уворот.       — Ты не заслуживаешь жить!!!       — Я же тебе ничего не сделал!!       — Ты убил его!!! Ты убил Найла!!!       — Да не трогал я твоего Найла!!! Он и сам прекрасно убился!!!       — Да как ты смеешь?!!       Удар. Завизжало стекло под панцирем, и осколки усыпали собой плечи.       Лео отбросил ненужное, разбитое, вогнувшееся на месте удара внутрь зеркало, выступившее ему щитом, и кинулся прочь.       Поворот за угол. Окно, окно... Хоть какое-нибудь окно, в которое он пролезет, а Раф — нет!       Здесь нельзя оставаться!!       Но... ничего. И тут были только зеркала, слепые, но наблюдавшие и будто как-то отдалённо сочувствовавшие ему.       Более того — это помещение ещё и было последним...       Тупик...       Напротив отразился гигантский силуэт за спиной.       Стало темно.       Путь назад отрезан...

«...Один гонюсь за счастьем я...»

      Зеркала заскрипели под давлением и сколами карапакса, неумолимо трескаясь. Раф подтягивался рукой вперёд, пытаясь протиснуться через слишком узкий для него проход.       — Раф, пожалуйста... Очнись!...       Горячее чужое дыхание обжигало. Лео вжался в зеркало за спиной, сползя по нему вниз. Отступать некуда...

«...Когда ж оно...»

      — Пожалуйста!...       Рывок.       Взвизгнуло стекло.       Лео метнулся вбок.       Грохот.

«...придёт опять?...»

      В повисшей тишине, казалось, было слышно, как колотится в груди сердце, а кровь — течёт по венам. Мир дрогнул и надломился. Раф отпрянул от зеркала; лицо нестерпимо ныло и болело. В покрывшемся широкими трещинами стекле он видел, как убегает, поскальзываясь на осколках, Лео, видел свои порезанные щёки и лоб.       Видел, как его кровь стекает вниз и капает с него на пол.       Раф снова оглядел своё отражение с ног до головы. Разбитые зеркала со всех сторон смотрели на него своими окровавленными пустыми глазницами с немым жестоким, ледяным укором. Он узнавал своё лицо, безобразное, негармоничное, узнавал свой массивный, уродливый подбородок. Это был он. Он узнавал себя. Он видел себя.       Но не видел, чтобы его верхняя губа была рассечена.       Он коснулся её пальцем. Она абсолютно целая. Ни швов, ни следов — ничего. Просто... кожа. Грубая, ровная, гладкая.       Просто кожа и плоть.       Раф вновь глянул на себя в роскошком огромном, под стать ему, зеркале. Его пластрон девственно чист, на нём нету ничего.       Ничего, кроме грязи, слизи и крэнговской, зелёной, слегка фосфоресцировавшей в голубом полумраке крови.       Он помнит этот лёгкий вес на руках. Помнит, как вытекала алая жизнь из раны на груди его родного существа и обагряла собой его ладони, пластины на животе и ноги. Помнит, как он весь перемазался в ней.       Он помнит это,       он видел это!!       Внезапно что-то щёлкнуло в мозгу. Раф отшатнулся от зеркала, дико захохотавшего ему в лицо, и кинулся прочь.       Заскрежетали зеркала без стёкол. Скрипнули стены. Осколки, похожие на миллионы алмазов, тихонько заплакали под ногами.       Он вылетел наружу; свежая ночная прохлада наполнила собою лёгкие. Стрелой бросился обратной дорогой, в узкий проход между домами.       Обратно, обратно!       Мелькали тротуары и переулки перед глазами. Проносились фонари, какие-то— погасшие, а какие-то — ещё горевшие.       Раф выскочил на главную улицу. Кто-то из людей тут же вздёрнул револьвер, направив дуло на него, но стоявший рядом человек опустил руку соседа — «не надо».       Ночь смеялась ему вослед...       Темнота обхватывала собою всё вокруг. Площадь затаила дыхание, внимая тишине торжественной молчаливой победы, поднимавшейся высоко в небо чёрным дымом.       В отчаянии Раф метался вокруг, вглядывался во мрак, напрягая глаза до боли. Трупы переливались обманчивыми бликами в лунном свете. Это были не люди. Это были крэнги.       Здесь были только они.       Он всматривался в каждого из них со странной надеждой, которую сам не понимал до конца.       И не находил того, кого видел тут ещё десять минут назад.       Асфальт слегка влажный, подсохшая слизь на нём прилипала к искавшим ладоням. В нос ударял противный солоно-горький запах гнили.       Ещё один безвольный крэнг легко отброшен в сторону. Под ним никого. Вокруг никого.       Найла не было...       Безликая тьма склонялась над безмолвным городом, своими длинными локонами закрывая его со всех сторон плотным занавесом. Она насмешливо глядела на Рафа с высоты своими пустыми глазницами, едва мигая сотнями далёких тусклых звёзд. Ветерок тихонько, аккуратно касался его могучих плеч своими бесплотными пальцами, будто утешая его.       Огромная рука слепо гладила гладкую натянутую скрипучую тонкую кожу.       Только розовые трупы. Они бездыханно лежат отдельными кучами в неестественных, разворошённых позах, разрубленные на куски, пронзённые, вывернутые внутренностями наружу. Только они сейчас с ним, бездушные, чужие, а он — один, даже без тени надежды.       Лишь с её пеплом...       Медленно он поднял отяжелевшие глаза вверх, на небо, вроде такое близкое, но при этом одновременно такое далёкое. Опустил их вниз; в широких чёрных зеркалах зрачков снова поочерёдно отразились здания, танки, боевые машины,       трупы.       Вой онемевшей души тонул в безответном молчании.       Он один, один, как перст, один в этой пустоте, среди непонимания и жестокости — один,       один,       один...

— — —

      Полумрак убаюкивал палату своим родным уютом, и металлические стены привычно неярко в нём бликовали. Негромкий гул компьютеров и аппарата вводил в некое состояние слепого транса. Казалось, здесь замерла жизнь, затихла, будто боясь потревожить собою это место, ставшее с недавних пор по-своему священным.       Или же просто готовясь заснуть...       «Интересно, очухался ли наш драгоценный спящий красавец? — подумал мимоходом, вяло Донни. — Или он как отключился на площади, так всё там и валяется бесчувственным бревном, дожидаясь поцелуя своего прекрасного принца с белыми локонами?»       Но на этот вопрос ему никто не смог дать ответа. Даже его наручный компьютер: он показывал местоположение всех его братьев и друзей, кроме Рафа.       «Сломал поди свой наруч... — пожал плечами Донни не то равнодушно, не то с оттенком раздражения. — Хотя чего ещё можно было от него ожидать?... Любая техника у него живёт ничем не дольше, чем у Лео...»       Дёсны бесконечно ныли; Донни полуотвернулся сильнее к темноте, прикрыв глаза, и снова в который раз пошамкал своим полупустым ртом. Язык вновь прошёлся по солёно-кислым лункам и по холоду рядом с некоторыми из них, согретому теплом тела, не имевшему вкуса и идеально гладкому.       Неестественно гладкому.       Теперь так будет всегда. Он это понимал, сейчас и тогда, когда там, в переулке, зашпаркнулся об собственную же ногу и упал, вывихнув заодно себе лодыжку. Понимал, что его ждёт, когда над ним нависла гигантская тень.       Когда первый удар сокрушительной, ослепляющей волной прошёлся по челюсти, по черепу и, как показалось, по всему телу.       Но он не жалел. Он понимал, что этим он дал случайный шанс, случайное промедление, которое могло позволить Лео спастись. Он не жалел ни о чём. Даже несмотря на ту необъятную боль, от которой он потерял сознание и чуть сам не умер — от кровопотери...       Неподвижный воздух дышал мерзким запахом гниющей, мёртвой плоти. Донни медленно, обессиленно мотнул головой, как бы пытаясь его прогнать. Этого нету. Этого не существует в действительности. Это — всего лишь галлюцинация его измученного мозга. Он целый час обрабатывал тогда ультрафиолетовой лампой с озоном и свою лабораторию, и операционную, даже изловчился и на эту палату. Здесь не может быть никаких запахов.       Но он всё равно его чувствует — и будет чувствовать ещё очень долго...       Медленно, как бы нехотя, Донни почти заставил себя повернуть голову вбок и опустить взгляд вниз, на койку и Лео, возле которого он сидел уже, как казалось, целую вечность. Так непривычно было видеть его... таким. Подключённым к аппарату ИВЛ, замолчавшим, без его фирменных, хоть порой и раздражавших и тупых шуток,       и даже без его фирменной улыбки.       «Почему ты, даун, сразу не пришёл ко мне, когда понял, что что-то не так?!...»       Донни помнит, как Лео вдруг ввалился к нему в лабораторию. Почти сполз по ступеням вниз, стеная, волоча за собой буро-чёрную, распухшую втрое, до лоснящейся кожи, правую руку, и до сих пор, казалось, отдавались мрачным эхом звучали те два единственных слова, что он тогда сказал:       «Я умираю...»       Донни поднял глаза вверх, на сероватый, неяркий экран компьютера. Пульс зашкаливает, давление высокое, сатурация крайне низкая.       И ни одно лекарство не помогало.       Лео дышал часто, прерывисто и хрипло. Донни отдал бы всё, променял бы все свои изобретения, вырвал бы себе наживую обе почки, только бы эти слова оказались неправдой. Нет... Это невозможно. Лео ведь не разбирается в медицине. Он не смыслит в болезнях дальше головной боли. Он не мог так точно всё осознавать.       Он преувеличивал!...       Но показатели неумолимого, сухого, бездушного компьютера, становившиеся всё хуже и хуже с каждым часом, говорили об обратном —       Лео действительно умирал...       Сам едва понимая, что делает, Донни наклонился к нему. Обхватив рукой его грудь, как бы слегка приобнимая, положил голову на его правое плечо, у которого...       не было продолжения.       — Живи, Лео... — прошептал он; ком в горле душил. — Живи, падла ты такая!!... Слышишь?!... Иначе я тебя с того света достану, воскрешу — и лично убью, раз тебе всё равно на себя настолько наплевать!! Понял?! Живи!!!...       Но в ответ — тишина. Молчаливая, немногословная, она лишь слабым эхом повторила эти безголосые слова, что уже через секунду бесследно растворились в ней...       Позорные слёзы мочили бандану. Тело под головой — раскалённое, будто лава.       Чёрствые аппараты пиликали, отсчитывая жизнь...