Mio sole

Три дня в доме царила гробовая тишина. Витя заперся в своей комнате, выходя только поесть, да и то украдкой, когда был уверен, что на кухне никого нет. Таня ходила как привидение, ее глаза были красными и опухшими. Она пыталась говорить с ним, но он отмахивался, бормоча «отстань» или «все нормально». Самое страшное было в этом «все нормально», которое было похоже на похороны их прежних отношений. Алина же не пыталась говорить. Она наблюдала. Ее лицо было каменной маской, но по вечерам Таня видела, как она стоит у окна в гостиной, сжав стакан с недопитым виски, и смотрит в ночь. Она не злилась на сына. Она анализировала ситуацию, как сложный производственный сбой. На четвертый день, за завтраком, она положила смартфон рядом с Таниной тарелкой. На экране были открыты авиабилеты. Санкт-Петербург - Валенсия. Туда и обратно. На послезавтра. — Что это? — растерянно спросила Таня. — Ход конём, — невозмутимо ответила Алина, отпивая кофе. — Мы уезжаем на десять дней. — Но... работа... Витя... школа... — С работой я всё уладила. Тебе Наталья из отдела уже отправила письмо с утвержденным графиком отпуска. Со школой тоже. У Вити как раз начинаются каникулы. Витя, сидевший с насупленным видом, поднял на нее взгляд. — А я? — Ты, — Алина перевела на него свой холодный, тяжелый взгляд, — едешь к бабушке. На все десять дней. Никакого телефона. Будешь колоть дрова, ходить за грибами и слушать рассказы деда о жизни. Это полезнее, чем сидеть в своей ракушке. Он открыл рот, чтобы возразить, но встретился с ее взглядом и понял, что дискуссия бессмысленна. Это был приказ. Таня хотела что-то сказать, запротестовать, но Алина положила свою руку поверх ее руки и сжала ее. — Ты мне доверяешь? — тихо спросила она. И Таня, глядя в ее серо-зеленые глаза, в которых читалась не только сталь, но и боль, и какая-то отчаянная решимость, просто кивнула. *** Через два дня они выходили из аэропорта Валенсии, и горячий, сухой воздух, запах моря и апельсиновых деревьев, ударил им в лицо, как целебный удар. Таня зажмурилась, подставив лицо солнцу. Казалось, оно выжигало из ее кожи остатки питерской сырости и душевной боли. Алина сняла пиджак, оставшись в простой белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Ее поза, ее уверенные движения, говорило о том, что здесь она чувствует себя своей. И началось. Она не везла Таню по переполненным туристическим местам. Она водила ее в крошечные тапас-бары в узких улочках, где они ели паэлью с морепродуктами, и Алина, к удивлению Тани, бегло говорила с поваром по-испански. Она арендовала машину и отвезла ее в апельсиновые рощи, где они бродили под сенью деревьев, усыпанных яркими плодами, а Алина срывала с ветки цветок апельсина - азар-эль - и вплетала его ей в волосы. — Откуда ты знаешь испанский? — наконец спросила Таня, сидя за ужином на берегу моря, под звуки гитары. — Учила. Последний год. Знала, что пригодится, — уклончиво ответила Алина, пригубивая сангрию. Каждый день в их номере отеля появлялся новый букет. Полевые испанские цветы, яркие, душистые, немного небрежные. К ним никогда не было приложено открытки. Это было молчаливое послание, которое Таня понимала без слов. Однажды вечером, бродя по старому городу, они наткнулись на маленькую мастерскую, где делали обувь на заказ. Алина задержалась у витрины, изучая работу. — Смотри, — сказала она Тане, указывая на пару элегантных лодочек. — Идеальная строчка. Ручная работа. Это искусство. Таня смотрела на ее профиль, освещенный теплым светом фонаря. Она видела в ее глазах тот самый огонь, который горел в ней, когда она внедряла свои проекты на фабрике. Огонь профессионала, влюбленного в свое дело. — Тебе скучно на твоей нынешней работе? — тихо спросила Таня. Алина повернулась к ней, ее взгляд был задумчивым. — Не скучно. Предсказуемо. А предсказуемость это тихая смерть. Но у меня есть ты. И есть Витя. Это стоит любой карьеры. В эту ночь, вернувшись в отель, Таня плакала. Она плакала, прижавшись лбом к груди Алины, а та молча гладила ее по волосам. — Он нас ненавидит, — выдохнула Таня. — Он не ненавидит. Он запутался, — поправила ее Алина. — И мы дали ему запутаться. Мы так хотели быть идеальными матерями, что забыли быть просто женщинами, которые любят друг друга. Я привезла тебя сюда не для того, чтобы забыть о нем, а для того чтобы напомнить тебе о нас. О том, что мы Алина и Таня. А все остальное производное от этого. На следующий день они поехали на пляж. Было уже не так жарко, и они сидели на песке, смотрели на закат, окрашивающий небо в багровые и золотые тона. — Знаешь, — сказала Алина, глядя на горизонт, — когда он родился, и я впервые взяла его на руки, я подумала: это самый страшный проект в моей жизни. Потому что тут нет чертежей. И нет права на ошибку. Но сейчас я понимаю, что ошибка это часть процесса. И его стыд это наша общая ошибка. Мы не подготовили его к миру, который может быть жесток. Моя вина. — Наша, — поправила ее Таня, беря ее за руку. — Наша, — согласилась Алина. Она повернулась к Тане, и в ее глазах светилось то самое, редкое и беззащитное чувство, которое Таня видела лишь несколько раз в жизни. — Но мы ее исправим. Вместе. Как всегда. Они сидели, держась за руки, пока последний луч солнца не скрылся в море. И Таня поняла, что Алина была права. Этот «ход конем» был перезагрузкой. Они не сбежали от проблемы. Они вернулись к своему истоку к любви друг к другу. И теперь, с этой обновленной силой, они могли вернуться домой и сражаться за своего сына. Не как две виноватые матери, а как команда. Алина и Таня.