Сквозь миры к Дому

Глава 18 Последняя Надежда Когда его привезли, женщина даже не запомнила фамилии. Просто — палата тринадцатая, кома после огнестрельного ранения. Молодой, темноволосый, с усталым лицом человек. Она уже почти двадцать лет работала санитаркой в этой больнице и знала: к лицам привыкают быстрее, чем к именам. И уж точно быстрее, чем к датам. Но эти четыре даты засели у неё в памяти и прочно связались с этим пациентом. 17 августа мужчину ранили, и он оказался в отделении. 24 августа мир сошёл с ума. 7 сентября пришли военные и расстреляли многих. 22 октября мужчина должен был умереть. Или проснуться. Женщина, конечно, этого ещё не знала. Её звали Надежда Степановна, но в больнице её почти все называли просто — Хоуп (Надежда). Новое имя появилось, когда она переехала в Америку после смерти сына. В России, тогда уже СССР распался, ничего не осталось, что могло бы её удержать. Продав квартиру и собрав вещи, она купила билет в страну мечты. Только вот если на родине она была врачом, то в новой стране смогла стать лишь санитаркой. Новое имя казалось ей даже символичным, но говорить об этом вслух она не любила. Бабушка с ведром, тряпкой и мягкими руками, от которых больным становилось чуть легче. Уже несколько недель одно из отделений больницы находилось на карантине. Туда привозили всех с симптомами нового вируса. В тот день, когда всё началось, Хоуп была в перевязочной. Сначала были крики, потом стрельба. А потом — тишина. Не настоящая, а вязкая, как туман, в котором слышишь только своё дыхание. Надежда спряталась не потому, что была трусихой, — первой мыслью было: «Главное, чтобы в реанимацию не зашли с автоматами. У меня там ребята в коме». Не её ребята, конечно. Но так она думала. Когда всё стихло, она медленно, стараясь не скрипеть подошвами, вернулась в своё крыло. Военные прошлись по больнице, как коса по высокой траве. Лица знакомых врачей и медсестёр лежали странно спокойно, будто наконец выспались. По больнице давно ходили слухи, что в закрытом отделении что-то происходит. А буквально пару дней назад к больнице подъехали военные. Но думать о причинах и следствиях у санитаров не было времени. Надежда первым делом проверила своих «спящих». В первой — жив. Аппарат ровно щёлкает, зелёная линия на мониторе тянется, как тонкая дорожка надежды. Во второй — девчонка после аварии. В третий — старик с инсультом. Ещё несколько — каждый со своей историей, которую она помнила кусочками из обрывков разговоров с родственниками, медсёстрами. — Ну что, мои хорошие… — выдохнула она, опускаясь на стул у поста. — Похоже, дальше мы сами. … Апокалипсис, как оказалось, — это не взрыв и не пожар. Он удивительно будничен, если смотреть на него из коридора больницы. Электричество сначала ещё работало. Свет горел, капельницы тихо капали, мониторы мигали стандартной медицинской тоской. Радио в сестринской трещало что-то невнятное: слова о карантине, эвакуации, военном положении, а потом вдруг… всё. Только шорох пустых коридоров. Сначала немногочисленные выжившие врачи и медсёстры оставались на своих местах. В отделениях, куда заходили военные, выносили тела. Какие-то двери блокировали, слыша заражённых за ними. Так проходил день за днём. Выдержали чуть больше двух недель. В двадцатых числах сентября оставшиеся сотрудники начали уходить. Они держались только потому, что ждали спасения или надеялись, что их близкие всё-таки появятся на пороге больницы. Кто-то уходил тихо, кто-то судорожно собирался и звал с собой. Кто-то не успел уйти, но собирался. Опасность пряталась буквально за каждым углом. Надежда осталась. Не потому, что была героиней, а потому, что иначе — нельзя. — А за ними кто следить будет? Ты скажи! — выкрикнула она вслед врачу, который хватал бумаги и телефон дрожащими руками, хотя связи уже давно не было. Врач посмотрел на неё как на сумасшедшую. Но мир уже сошёл с ума, так что это было неактуально. Так начался её месяц службы на вахте. *** Поначалу всё напоминало очень длинное дежурство. Страшное, но понятное. Раньше их было несколько, они сменяли друг друга. Теперь Хоуп осталась одна. Она по привычке мыла полы, хотя крови на них давно уже не было. Меняла простыни, переворачивала тела, чтобы не было пролежней. Проверяла капельницы, отмечала на листочке, кому и когда дала препараты. Она не была врачом и не пыталась «лечить по-своему». Просто читала назначения, сверялась с часами и делала всё, как учили. Иногда, проходя мимо палаты тринадцать, останавливалась и смотрела на его лицо. — Спи, шериф. У нас тут, кажется, коллективный выходной, — шептала она, не разбираясь в званиях. Она разговаривала со всеми. Со стариком, у которого руки лежали поверх одеяла, как у человека, желающего что-то сказать, но не способного. С девчонкой из аварии — рассказывала ей, какая погода была за окном, пока шторы ещё не пришлось закрыть из-за… соседей. И с ним — с раненым полицейским, у которого пульс иногда упрямо прыгал, словно он там, внутри, продолжал куда-то гнаться. Абсурдно, но за это время она привыкла к новым звукам. К далёким стонам с улицы. К редкому стуку — будто кто-то царапал стены. К рваным выкрикам, которые доносились из приёмного покоя, когда кто-то забредал в больницу искать помощь — слишком поздно. Больница уже стала призраком. Санитарка не выходила далеко. Только до склада, до кухни, до прачечной. Всё это находилось на этаже, и было в каждом отделении. Женщина научилась закрывать за собой двери, подпирая их стульями — чтобы никто не вломился снаружи. Сначала было нормально. Лекарств хватало — они ведь не портятся так быстро. А вот еда… Еда таяла, как снег весной. Консервы, сухари, запасы столовой — всё это она пересчитывала, перекладывала, растягивала, как могла. Пациентам в коме еда не нужна — есть растворы и питательные смеси, и их было в достатке. А вот ей самой нужно было что-то есть. Она никогда не думала, что будет есть банку тушёнки в присутствии молчащих людей, будто они — её семья. *** Время перестало ощущаться. Уколы и таблетки стали мерой дней. Сначала Надежда честно записывала даты в журнал. Потом перешла на крестики — так было проще. День прожит — крестик. Но не все пациенты выдерживали. Без врачей Хоуп не могла менять им лечение. Сначала не стало старика. Она видела мёртвых, видела, как военные стреляли в голову. Санитарке пришлось сделать то же самое с телом умершего пациента. Дверь в палату закрылась и больше не открывалась. Когда одного не стало, Надежда начала чаще навещать других. Например, того полицейского. Иногда ей казалось, что он всё понимает. Она сидела, держа его за руку, и тихо ворчала: — Слышишь, шериф, ты там давай… определяйся. Или сюда, или туда. Не затягивай. Я же не могу вечно вас охранять. Старуха я. Какой из меня караульный? Он, конечно, молчал. Но дышал ровно. Это почему-то злило её и одновременно успокаивало. *** Первая мысль выйти в город пришла не из-за голода. А от запаха. В коридорах начало нестерпимо пахнуть. Она мыла, проветривала — но окно открывать надолго было нельзя. За стеклом стояли, шатались, стонали. Эти. Новые обитатели города. Те, что уже не люди, но и не то, что лежало в морге. Благо хоть отделение, где она работала, было не на первом этаже. Но вскоре к запаху добавился мрак. Свет погас раз и навсегда. Аппараты ещё какое-то время работали на резерве. Потом замолкли и они. Надежда стояла в коридоре с фонариком, найденным при уборке других коридоров с бывшими коллегами, и слушала, как один за другим замирают привычные аппараты. Один. Второй. Третий. Для кого-то это была бы катастрофа. Для неё — просто новая реальность, в которой нужно выживать иначе. Ей снова пришлось обходить палаты. Для многих отключение электричества стало приговором. У оставшихся Хоуп научилась считать вдохи, проверять зрачки, трогать шею, чтобы почувствовать пульс. Лампочку над постом медсестер заменилась на маленький аккумуляторный фонарь. Хоуп продолжала: таблетка по расписанию, влажная салфетка по расписанию, переворот тела по расписанию. Так и шли дни. Пациентов становилось меньше, закрытых палат — больше. В итоге остался один шериф. Вот с ним Надежда и проводила время. А потом пришёл Голод. Непрошеный, но настойчивый. *** К середине октября, пересчитав банки, пакеты и крошки, Хоуп поняла, что еды осталось максимум на неделю. Если есть по чуть-чуть, как птичка. Если по-честному — на четыре дня. Она долго сидела на табурете у окна в кладовой, глядя на улицу. Там шёл странный дождь: капли падали на лужи, где шатались фигуры. Они иногда поднимали головы, будто чуяли её взгляд. — Ну что, Надюша. Дожили, называется, — сказала она себе, как говорила в молодости перед тяжёлыми сменами. Оставаться было бессмысленно. Можно было умереть здесь, аккуратно складывая простыни, пока силы не кончатся вовсе. А можно было попытаться. Она не называла это героизмом. Просто… ей хотелось вернуться. Не к больнице — к этому человеку, который без неё окончательно остался один. — Я к вам ещё загляну, шериф, — сказала она в тот вечер, снова зайдя в палату. — Вы тут спите, а я сбегаю. В магазин, в столовую, может, в подвал какой… авось, что и найду. Она знала, что врать нельзя. Даже тем, кто в коме. Поэтому добавила шёпотом: — А если не вернусь… ну, значит, простите старую дуру. Она погладила его по руке. Рука была тёплой. *** Сборы заняли меньше часа. Она взяла: старую медкарту с расписанием лекарств — словно талисман; бутылку воды; кусок ткани, чтобы закрыть рот и нос от вони; фонарик; кухонный нож — смешное оружие, но другого не было. Перед уходом она ещё раз прошлась по коридору, проверяя двери. — Лежите, отдыхайте, шериф. Я быстро. Вечером снова лекарства поставлю, — шептала она в тринадцатой палате. Она не знала, что на самом деле «вечером» для кого-то уже не наступит. *** Дверь из приёмного покоя в город заело. Хоуп толкала её всем телом, пока не открылась узкая щель света. Улица встретила её запахом гниения и тишиной, время от времени нарушаемой хриплыми стонами. Сухонькая старушка шла, прижимая к груди сумку, как когда-то прижимала выданную на работе премию. Только теперь вместо радости в животе сидел страх. О том, что с ней было дальше, никто так и не узнает. Может, она дошла до аптеки или магазина, но не смогла вернуться в больницу. Может, её окружили, и она дралась, как могла, старушечьими руками, пока не упала. Может, она успела спрятаться в подвале и умерла уже потом, тихо, как десятки одиноких стариков во всём городе. Факт остался один: в больницу она не вернулась. *** 22 октября, на следующий день после ухода санитарки, мужчина из палаты номер тринадцать открыл глаза. Мир встретил его мёртвой тишиной, пустыми коридорами ужасным запахом. Он, пошатываясь, дошёл до поста медсестер, пил из оставленной там бутылки, бродил по отделению, зовя: — Алло? Есть кто живой? Ответа не было. Он не заметил аккуратно заправленных кроватей тех, кто не дожил. Не обратил внимания на ровные стопки чистого белья, которое так и не понадобилось. Не смог прочесть дрожащий почерк в журнале уколов, где последняя запись обрывалась неловким движением руки. Он вышел в мир, который давно уже перестал быть его. Оставил позади больницу, где кто-то два месяца охранял его жизнь так, как умел. Он даже не знал, что жив. А уж тем более — почему. Но где-то между строк медицинских карт, между замятых уголков, между крестиками, которыми отмечались дни, жила чужая, тихая, никем не замеченная победа. Старенькая санитарка сделала всё, что могла. И чуть больше.