a grim cunning.

Как-то они оказываются у друг друга под боком. Плешь у друг друга зализывают, пинаются пятами по утрам под простыней. И тогда Су-бон хватает Нам-гю за лодыжку или на крайняк кидается всей тушей, пока смотрят низкосортные ужастики. Такие, что Нам-гю ржёт бессовестно с кульминации, а Танос носом зарывается в его кофту, жмется побитой псиной. Часы мигают 21:03, последняя пятница октября. Танос размазывает дробленое по ноздрям, чешет затылком спинку закуренного кресла, ногтем стучит по уцененной пепельнице-тыковке. Окочуриться от приятного по вене ему кажется гораздо более сладкой театральщиной, нежели от слабого сердца в хеллоуин. На огрызке растекаются беглые строчки, что-то про замашки реперские и тягу к распиздяйству. Бред бредом, а лирика прёт. В голове полой ни забот, ни мыслей, в потолок таращится, да о Нам-гю думает: он, небось, мелюзгу кошмарит или магнитики на холодильнике в картинки собирает. Дурак совсем, а обнять со спины все равно хочется. В миг буквы на отрывках кутаются в мрак, как и кайф с ноздрей улетучивается. Чхве резко выпрямляется, морщится с затекшего, головой мотает растерянно. Трезвеет мигом: свет вырубили. Зарядка на нуле. Блядстсво. Темень непроглядная, звенящая, до скрипа зубов. Плечи ежатся, сам в стул вжимается — с места не сдвинуться, ноги коченеют в судорогах. Хочется раздавить на подошве все свои принципы и боевой дух, которого след простыл. Сквозь тряску в коленках и стаю мультяшных чудищ ринуться в комнату напротив, грузом хнычущим навалиться на второго, обхватить руками-ногами и пальчиком показать, какая подлюга обидела. Делать нечего. С места подрывается, промаргивается пару раз — видно лишь фигу с маслом. По голеням бежит дрожь, уши закладывает. Готов поклясться, что в затылок пялит кто-то нагло, дышит шумно. Поэтому дверь летит настежь с громким хлопком, бьёт по вискам. Ступни застыли на пороге. —Нам-гю? —эхом в квартиру, по спине озноб, —ты где? В ответ мычание недовольное, скрип кровати: —тут, я, тут, —родной хрипотцой с двери напротив, шаркает до нее сучьими кошко-тапками. Но сейчас Су-бон забывает все мечты разодрать их в клочья — только стянуть и собрать в охапку вместе с обладателем. В проеме возникла сонная чувырла и слепящий фонарик телефона. Жмурится, подошвой пол царапает. —чего разорался? —с усмешкой, будто не очевидно и не дошло до него с десятого раза. —свет вырубили. —обоссышься. —да завали, а, —фыркает, чуть погодя через себя добавляет, еле слышно, —стремно мне. Нам-гю хихикает тихонько в ладонь, держится на оскар: Танос взглядом бегает стыдливо, дитё настоящее, кольца теребит и губы поджимает. Не будь он сволочью — по расстрепанным прядкам бы приласкал или в одеяло завернул, к себе прижав. Но сегодня можно, сегодня повод есть и он сволочь. —ссыкло, —смешки глотает и за рукав Су-бона тащит, внутри умиляясь слегка, —счетчик проверять бегом. Чхве на редкость понятливый: хвостиком увязывается за спасителем и в плечи мертвой хваткой вцепляется. Лица его не видит, но уверен, что губы плывут в улыбке до ушей. И плывут они обязательно самодовольно. Осел. Но с ним от щиколоток до макушки теплее, спокойнее. Нам-гю щелкает по крышке щетчика с умным видом, хоть на деле в голове обезьяна в тарелки хлопает. Клацает пальцами на две сверху и снизу одну, резко захлопывает и со всей важностью оправдывается: —это у нас перебои, через минут 15 снова заработает. Вмиг хочется снюхать всю заначку разом. 15 минут чистого позора и трясучки по скелету кажутся вечностью: у Су-бона совсем чуть-чуть в носу щиплет и глаза слезятся. Только из-за темноты. Да, только из-за темноты. —полежишь со мной? —почти шепотом, будто робость вот-вот рассыпется. И Танос улыбается дурак дураком, когда в ответ кивают под теплым взором. Спичка чиркнула, вспылила искра. Чхве готов стены под ноль сносить хоть голыми руками, да ложкой: несётся впереди планеты всей по коридору, рожицы дурашливые корчит и прыгает попрыгунчиком по паркету, оглядываясь из разу в раз. И это забавно вусмерть, что у Нам-гю в кончиках пальцев покалывает со смеху. Сам он наблюдает за "попрыгунчиком" с таким блеском в глазах, что фонарь слабеет. Фонарь слабеет. А затем вовсе мигает, пропадая. Сука. Ладони влажные, все сыпется в темноте быстрее карточного домика, плывет, мешается в темное нечто. Су-бон ногтями впивается в запястья, сдирает чуть ли не до кости. Было бы славно, да смелости не хватает — органы скручиваются в бантик и обратно, мозг трещит на жилках. Спина находит стенку, вжимается в нее, как в последнюю надежду, укрытие. —эй, это не смешно! —голос на надрыве, в висках ритм сердца, тарабанит и бьётся об череп. В ответ — тишина. Немая, гудащая, такая, что выцарапать себе перепонки впору. В полой башке круговоротом перебирает молитвы, — на перебой лезут только низкосортные строчки про сиськи. А молился он исключительно на Нам-гю и удачную демку. Повезло только единожды. У двери слышен скрип паркета. Раз, два. Чхве жмурится, наверное, прикидывает, каковы шансы откинуться со страху на месте. Судя по выражению — порядком за сотню. Пока за не перевалило за двухсот, из пересохшего рта вылетает на вздохе: —слушай, блять, у меня кулаки набитые, —рвано, через скачку на гласных, и скрип паркета сменяется на тихие смешки. Хоть раздевайся и по груди бей — Чхве собой доволен мама не горюй, брови хмурит и носком косяк чешет. На деле же, не вынюхай он всю поставку разом прежде — жался бы напуганной молью в углу. Но другим это знать не положено. Нам-гю просто не желательно. Гордость у Таноса хлещет через край до тех пор, покуда по его щеке не мажут пальцами. Холодные. Колкие, как иголочками под кожу. Кисель в черепе сгущается в одну мелкую точку, оставленной кем-то в углу тетрадного листа, и разрывается на щекотке у скул. Его мутит, как на блевотных отходняках, невольно ластится под чужие руки на талии. Ноги норовят ринуться без оглядки, швырнуть чем-нибудь потяжелее, да вот Су-бон млеет, сыпется, к стенке прилип жвачкой, как мазутом смазанный. Сердце отбивает по грудной клетке азбуку морзе, и чужая ладонь ложится прямо туда, напирает легонько, считывает кардиограмму. Набил бы её себе на запястье. Нет, лучше на лбу или пояснице — на первом показушно, чтоб знали, на втором интимно, свойски. Там, где начинается стыд и заканчивается бельё. Дрожь разрядами колотит по нервной системе, коже, волнами кроет. Кроет беспросветно, оттого и страшно. И Чхве рад бы другого по яйцам отчеканить или ещё чего хлеще, — только вот пальцы чересчур назойливые и родные. Ведут к шее, большим гладят тряску кадыка, влагу собирают, сжимают чуть-чуть. Другая пересчитывает ребра, кончиками щекочет на сплетении и стискивает местами. Пень с ушами, и ведь не догоняет совсем, что пальцы, снова, — родные. Родные. Ага, да, сходи нахуй, Нам-гю. —Нам-гю, ты серьезно? Хватка соскальзывает с шеи, как и мутная пелена со значков, когда в глаза вспышкой бьёт свет люстры. По стенам разбегаются черные круги, солнечные зайчики, а "родные пальцы" удивительным образом тычут на него и ржут до содранного горла. Лишь тогда Су-бону спускается озарение: Нам-гю со смеху почти оседает на пол, там же валяется дебильная маска по-дешевке. —ты бы видел свою рожу! —живот рвется, а сам Нам-гю почти бордовый, не то чтоб красный. Да вот у Таноса черти скребут по сердцу наждачкой. На языке шипит обида, хочется ее сплюнуть прицельно меж бровей напротив, дверью хлопнуть, в статус прилепить липовое "отмечаю с лд и абсентом, Нам-гю надменный уебок". И это свербит сильнее трипов на обблеванной хате, сильнее тошноты по трезвяку на утро понедельника. А Чхве в особенности трезвяк недолюбливает. Стоит, хмурый весь из себя, непристойный, строит обиженную суку и взглядом печальным на убой стреляет. Нам-гю не балбес и ум у него трезвый. Видит же, что у Чхве с обиды даже волосы потускнели, или ему к окулисту пора. Потому руки на чужие плечи укладывает, и ложатся они так правильно, что самому стыдно становится. —ты не дуйся, —мямлит, косточки поглаживая, —я ж не со зла. Су-бон крошится детским пазлом, ломается в мягких касаниях, Нам-гю мысленно называет его тютей. Впервые. Понимает: он — единственный, кому дозволено, кому не впишут по морде за мелкие издёвки. Знает на пятерку, за что дергать и на что напирать, дабы у Таноса глаз не дёргался и таурин по венам не отдавал в мозг. Шепчет успокаивающее, губами мажет по уху, тыльной стороной ладони ведёт по лбу. И вся эта нежность трещит по эгоизму Чхве. Все равно Су-бон угрюмым первый лезет целоваться. Из вредности и совсем чуть-чуть из любви, — покусанными проходится по давно помеченному наобум: челюсть, щеки, нос, веки, лоб. Балуется. Следом слепо тычется в губы, клацает клыками, поцелуй выходит с привкусом металла и вишневых окурков. Отрывается уже с довольной мордой, языком по-щенячьи слюняво проходится по виску. Нам-гю морщится, но это не противно. Исключительно, когда это Чхве. —я тебя ещё не простил, —цедит ядом сквозь зубы, следом щелкает лёгкий щелбан, —но пугать ты горазд. На губах читается: все у них будет плохо, но точно не сейчас и не в этой жизни.