О рефлексии, трезвости и тоске.

Мерное тиканье часов острым кинжалом возналось в вакуум кухни. Немытая месяц кружка с кофе, стеклянные бутылки в углу, странные магнитики на холодильнике, гора посуды в раковине, осколки посуды после вчерашней ссоры на полу — все это уже стало частью кухонной преисподнии. Думской даже не пытался прибраться в этом наркопритоне. Как только Московский пытался завести тему в русло уборки — ничем это хорошим не заканчивалось. Может, в последнее время, ощущая свое тело принадлежащим себе, а не как будто его, словно грязную псину, кто-то постоянно ведет в дебри наркотического прихода, до Шуры и доходит важность уборки, но тот уже чисто принципиально ничего не сделает — не хочет, и все. Он даже не попытался возразить, когда чужая пара глаз уже с минуту сверлила в нем дыру. Все из столицы такие конченые, или только эту особу его драгоценный братец использовал как молоток, вбивая его тупой головой камни в скалу? Шура только брови к переносице свел, вдыхая дым дешевых сигарет. Но у его собеседника за весь век накопилось столько чувств, что их он вложил в бесцеремонные попытки открытия у себя навыка стрельбы из глаз. "Богатая русская душа" — крайне емко, когда сердце вашей родины что-то вроде такого биологического мусора, который не хочет и слова говорить ему. Пусть хоть до перенесения столицы из Москвы в Анадырь сидит, Думской будет молчать, как партизан. Московский своим одним своим визитом решил, что поиграет в злого папочку и накажет непослушного сыночку, поэтому заперся с ним дома, предварительно выкинув всю ту наркотическую ересь, что нашел у Шуры дома. До этого его величество Москва катался к нему, что-то выл про потерянное время и иной светский бред, но таких радикальных мер по искуплению своей вины не принимал. Его извилины в мозгу дали о себе знать — точнее, о своём отсутствии, раз он ещё и лезет к нему после своих перформансов. Ну, Питер ему не родитель, чтобы говорить что такое хорошо, а что такое плохо, пусть сам угадает что сделал не так, раз не доходит, что Шура мало смахивает на его ручную шавку, которую по велению своего ослиного сердца ты можешь запереть. Думской был трезв уже с неделю. Было непривычно видеть мир таким настоящим. И мысли тоже. Раньше он даже не думал по этому поводу. Ну, может, потому что все в его голове выглядело так, будто окрашенная в разные цвета вода с акварели стекала на лист. А теперь все прояснилось. Никакого фонового шума в виде какофонии окружающих голосов, создающих один огромный раздражающий ком. Реальность резала ему глаза своей приторной четкостью, и даже когда Шура пытался приглушить ее ощущение, все равно чувствовал, что это совсем не то. — Саш, — Московский сделал глоток крепкого чая из бокала — единственной чистой посуды, которую он нашёл, — я мог бы приготовить ужин, у тебя есть какие-то пожелания? Петербург даже не слушал. Его лицо перекосило от ярости. Ещё чуть-чуть и его дергающееся веко будет работать отбойным молотком. — Я тебе не Саша, — свое имя он выделил мерзотной сладкой интонацией. Интересно, Московский действительно такой идиот, или просто притворяется, раз не понял ещё, что не особо тут и жалуют его обращение по имени. Тот лишь устало вздохнул. — Ладно. Так что с ужином? Думской даже не дослушал его, просто перебил, не глядя на его наглую физиономию. — Сам давись своей стряпней, я не буду твои кулинарные шедевры пробовать, — держал планку Шура. Интересно, когда же до его одаренного собеседника дойдёт, что не всралось ему быть его мальчиком. Пусть свою область нянчит, а не катается в Петербург каждые выходные, чтобы снова получить от Думского ведро дерьма в лицо. Разве так сложно уйти, раз тебя просят? Он снова затянулся. Хотя нет, у Шуры действительно есть средство, помогающее не рефлексировать, воображая себя Иммануилом Кантом, о смысле этого бытия и делах насущных. Московский очень здорово справлялся с задачей затычки его с недавних пор постоянной меланхолии, ведь от одного его появления в поле зрения Шуры все мысли высокие и приятные улетучиваются, оставляя холодную ярость. Пусть бы Московский уехал, заперев его, так хоть он не бесил. Но нет, его столичное величество, чувствуя себя гордым добродетелем, заперся с ним в квартире вместе, желая, как горе-папочка, бегать за ним по всему дому и указывать как надо жить. Вот это конечно он вовремя. Век прошел, а тот только опомнился. Хотя иногда он выбрал бы рефлексию, чем общество этого урода. Общаться с образами в своей голове гораздо приятней, чем с ним. Не то, что бы у него совсем едет крыша, но иногда, просто ради странного интереса, он рассуждает с Петром Алексеевичем о суровой насущности и делах современности: что цены растут и Московский все такой же ублюдок. Ничего нового. Иногда, думая о всяком, Шура приходил к мыслям о своих действиях, когда Московский наконец образумится и выпустит его из заточения. А куда мог бы? Прогуляться? Пойти снова к товарищам по несчастью разделять муки жизни за косяком? Не то, что бы он благодарен Москве за заточение, но он действительно не понимает куда ему хочется выходить, кроме как в окно. Раньше там были люди, за которых Шура цеплялся, пытался ещё найти в себе силы бросить, думая, что, может, изменится, а сейчас — шаблонные наркоманы с плакатов про борьбу с наркотиками. Впрочем, такие же, как и он. Думской помнил его. У него были чуть отросшие светлые волосы, длинный нос и светлые глаза. Он сидел на траве семь месяцев, думая, что скоро бросит, балуется ведь все ещё. А Шура глядел на него и даже не понимал что его больше в нем привлекает. Думской лез целоваться, постоянно пытался сократить расстояние до минимума. Он не помнил его лицо, но знал, что оно было красивое. Может, иногда он называл его Мишей, даже если его звали Андреем или Лешей. Может, в моменты прихода, рыдал ему в плечо о том, что ненавидит его. Разве это так важно? Он приносил удовольствие, прояснял затуманенный разум Петербурга, цеплял его взгляд и делил с ним косяк. А потом исчез. Питер выдохнул струю дыма в сторону. Прикрыл веки, облокотился головой о стену. Все шло куда-то не туда. Думской мог бы ещё покричать на Московского, тысячу раз оскорбить его, сделать погромче несчастный телевизор, лишь бы не слышать его голос, забыть его лицо и вообще существование. Он бы отдал все, чтобы бы его воспитывал Новгород, взращивал в нем ненависть к Москве, не дал бы обжечься о собственную юношескую пылкость и незнание. Может, тогда бы Питер вырос нормальным? Не цеплялся бы за каждого похожего на Москвского, не ломался бы по этой отраве, не пытался спрятаться от болезненной реальности, разрезающей его изнутри. — Лучше бы ты сгорел... — процедил Питер сквозь зубы, потирая переносицу. Может, тогда бы они оба не мучились — Лучше бы ты не рождался, — сказал Московский, глядя на Думского. Тот открыл глаза. И во взгляде Москвы читалась не ярость и гнев. Лишь неясная тоска. — Уезжай, — выпалил Питер, яростно поглядев на Московского. Не то, что бы он ожидал от него терпения на собственные выходки, но хоть какие-то слова из немощного рта его собеседника были действительно в новиночку. Москва даже ухом не повел. Снова сверлил дыру в Думском, как будто он экспонат в музее. А после, хмыкнув, положил на стол какую-то смятую бумажку, которую, видимо, теребил в руках и ушёл куда-то глубь квартиры. Шура провожал его взглядом ещё с минуту. Перевёл взгляд на бумажку. Открывать не хотелось, Московский что угодно мог ему туда подложить, и ничего, что получено от него, не сулит хорошего. Но, спустя пару минут метаний, любопытство взяло верх. Потянувшись к этомц мусору, Думской аккуратно развернул его. Ему будто кто-то растоптал трахею. Рука дрогнула, а губы сжались в тонкую нить. Фотография. Старая, но цветная, специально фотографировали. Миша держит Сашу за талию, чуть прижимает к себе. А тот, улыбаясь, лезет поцеловать его. Это была весна, последняя их весна. Пока их не раскидало по разным сторонам. Перевернув, Шура обнаружил надпись. Одна — чернилами, старая. А друга новая. "Люблю до последнего вдоха" Глаза распахнулись. Думской забыл уже, как кончики пальцев дрожат от переполняющих чувств, как сердце колотится в унисон чужому, как ты спотыкаешься о собственные эмоции. Питер уже и не помнил, как выписывал это тут, как целовал щеки Московского, как не глушил ничего в себе. Питер забыл что такое любовь, заглушив ее в себе. "Я знаю, что ты еще дышишь" Вдох встал поперек горла. По щеке скатилась слеза. Это — нож в спину. Болезненное напоминание о том, что он есть. Что он, сколько бы не оскорблял, сколько бы не кричал, не бил тарелок и скуривал сигарет, все равно просто пытается убежать от правды. Они знают, что любят друг друга. — Надеюсь, ты задохнешься, — прошептал Думской, чувствуя, как горячие слезы стекают на несчастную фотографию. Он знает, что Московский тоже это чувствует. Так ему и надо. Шура обязательно уйдёт. Забудет его, сбежит куда подальше, найдет ещё Андрея, Лешу, Стаса и кто только попадется. Он не вернётся к Московскому, потеряется в любви, забудет какого это чувствовать то, что чувствует сейчас. Но на дне его "нового" сердца всегда будет лежать частичка души Москвы, которую он отдал Саше. "Оттого тебя чувствовать другом Мне порою до слез тяжело."