По прошествии лет

В сущности, ему не хватало одного - объятий. Ведь в Сибири очень холодно.. Теплых, больших, крепких. Сколько воды утекло с тех пор, как он пил, балагурил, смеялся? Должно быть, лет тридцать, а может быть и двадцать. В сущности, не все ли равно? Всё стало воспоминанием, таким далёким, словно это была не его жизнь, а события авантюрно-приключенческого романа. Когда-то он был кавалергардом! У него были пшеничные кудри, сверкающие глаза, звонкий голос и здоровая спина. Да, у него всё было.. когда-то было. Сейчас же ничего он не видел, кроме сарая с грязными инструментами, вечного холода и ласковых прикосновений жены. Вообще, у него замечательная супруга. Ему нужно поставить ее портрет вместо иконы. Он уважал ее, ценил и боготворил. И как же ему было стыдно по ночам, когда он целовал ее тонкие горячие губы, прижимал к себе ее мягкое тело, слышал ее горячий шепот, а в голове - туман, иное. Не жена, не Мари, а нечто богопротивное , невозможное, безумное; то, что прощает молодость и ненавидит старость. Саша, Александр Христофорович Бенкендорф - в этих трёх словах было что-то необыкновенное, но при этом родное. Он бы не вспомнил ни дату, ни обстоятельства их знакомства. Да и нужно ли это? Ему, по крайней мере, это не мешает. Их партизанский отряд, их шинели, конские седла, которые заменяли подушки, костер, песни, французы, свистящие пули.. Сашины ясные глаза с пушистыми ресницами, полы Сашиной длинной шинели, которой Саша всегда обнимал его морозными ноябрьскими вечерам, Сашины большие и шершавые ладони, скользящие под рубаху, несмотря его слабый протест. У Бенкендорфа странные вкусы и предпочтения: обязательно нужно было кусать его за мочку уха, а потом таращиться своими большими хитрыми глазами на скулящего и пыхтящего под ним кавалергарда. - Тепло ли тебе, девица, тепло ль тебе, красная? - улыбался Саша, заключив его в стальное кольцо своих объятий. Костерок лениво догорал, последние дни сентября выдались холодными и печальными (как не горевать, если Москва оставлена), лёгкий ветерок шелестел остатки золотистой листвы. -Чур меня, чур меня! - выдыхал он, пока улыбающийся Саша зарывался руками в его кудри, густые кудри. Он целовал его, жадно и горячо, как и полагается талантливому ловеласу. В Саше было что-то.. в его объятиях было что-то.. Полугрубые ласки, колючие усы, постоянное внимание к Сержу, ощущение защищённости и покоя, уверенность в завтрашнем дне. В Париже положение усугубилось: раньше они хотя бы только на речке ласкались, когда он расстреливал пуговки рубашки, пока Саша говорил обо всём на свете, накрывая его руки своими; по кустам прятались - теперь даже скрываться перестали. В фойе гостиницы Саша лез к нему, шептал непристойности, гладил поясницу - может быть, поэтому она и заболела- прижимался всем телом, с усмешкой поглядывал на косо смотрящих на них офицеров. Как их, черт возьми, не посадили на гауптвахту? Да уж, занеслась его головушка, занеслась.. Всё в Саше было хорошо: и умение слушать, умение понимать и распознавать людей. Он всегда знал то, что ему нужно. - Когда мы расстанемся.. - нерешительно начал он в одну душную ночь, - Пожалуйста, не забывай меня, а я не буду забывать тебя. Не знаю, есть ли в этом мире ангелы - хранители, но ежели кто-то помнит тебя и желает тебе блага, жизнь становится легче. И тебе самому хорошо, что хочешь кому-нибудь лучшего.. Думается, что душа твоя, жалкая и ничтожная, способна ещё на вечное, ведь доброе - всегда вечное. Саша, наверное, ухмыльнулся в тот момент. - Если желаешь кому-то добра, то пошли ему денег, - мягко сказал Бенкендорф, прильнув грудью к его взмокшей спине, - ты стал сентиментален. Парижский воздух губителен для тебя, - Саша поцеловал, чмокнул в плечо. Он знал, что ему это нравится, очень нравится. Ему и до сих пор нравится, причём аж до мурашек. Никто не умел целовать так, как Саша, никто не умел обнимать так, как Саша. Одно волновало Сергея Григорьевича Волконского - несколько дней назад он получил письмо, в котором были следующие строки : "Скончался Александр Христофорович Бенкендорф..”