По ту сторону домов.

В канун Рождества Христова всякое семейство христианское, где законы общественного положения и достатка отходили на второй план пред святостью грядущего торжества, с усердием необычайным готовилось к сему священнодействию. В общинах земледельческих, кои крестьянским укладом жили, подготовка к празднику включала возведение помещений жилых дополнительных и сотворение мебели из древа природного, без примеси красок и лаков. Крестьяне, устоев давних придерживающиеся, земледелием, охотой и взаимопомощью жизнь свою наполняли, что суть неотъемлемая социальной их структуры составляло. Жилища крестьян, обыкновенно, единую горницу являли, в коей печь, в самом сердце расположенная, теплом живительным и пищей насущной служила. Сердцем же празднования Рождества Христова строгое соблюдение предписаний духовных и обрядов являлось. Чада малые в делах хозяйственных усердствовали, девицы к яствам праздничным готовились, мужи же зимние работы полевые завершали, тем готовность свою к торжеству грядущему являя. Обряды колядования, вечером проводимые, ритуалом прославления Иисуса Христа и пожелания благоденствия хозяевам служили. Участники обряда угощениями одаривались в знак гостеприимства и дозволения духу праздника в дом войти. Дары, хоть и скромны, ценность практическую глубокую в себе таили. То могли быть рукавицы новые или валенки рукодельные, пряники медовые, орехи да яблоки румяные, а также игрушки самодельные — куклы тряпичные, кони деревянные да свистульки расписные. Детям же услады разные и монетки малые доставались, что суть важная празднования и традиций сохранения составляло. В благочестивом семействе христианском уж который день шли приготовления к светлому празднику Рождества Христова. Усердие приложили все домочадцы, дабы зреть в очах друг друга одобрение, яко достойны оне торжества сего. — Живее, сестрица! — понукал отрок, коего имя ведомо всякому в России — Иванушка, торопя сестру свою. Иванушка наш, к Коляде был готов отменно. Обличье козлиное на себя напялил, нраву же соответствовал оному зело. «Сколько козла ни корми, а все в огород норовит» — то и сказывали про него в околотке. Иванушка, яко и прочие дети крестьянские, с благоговением чтил обычаи стародавние празднования Рождества. Колядование — обряд пресветлый, объединяющий люд в ликовании едином. Ряженые, в облачениях дивных, с песнями да плясками обходили дома, восхваляя хозяев и получая в благодарность яства ритуальные. Действо сие продолжалось не токмо в сочельник да Рождество, но и в течение нескольких седмиц, охватывая пост рождественский и Святки — период священный меж Рождеством и Крещением Господним. В весях их устраивали кукольный театр — вертеп рождественский, представлявший собой ящик с «небом» и «землей» и набором кукол, коими разыгрывались сцены из Евангелия. Стол убирали сеном в память о вертепе и яслях, а уж опосля накрывали скатертью белоснежной, накрахмаленной до хруста. Гуляния всенародные от Рождества до Крещения становились центром увеселений людских. В часы вечерние собирались люди, дабы предаться играм разным, символизирующим единение и радость. Участники переоблачались в образы нищих, разбойников и зверей, творя атмосферу праздничную, исполненную волшебства. На вечерних посиделках тешились забавами: шарадами, буриме, «живыми картинами», а также предавались картам, бильярду и шахматам. Благотворительность была неотъемлемой частью дней сих: посещали сиротские дома, приюты и больницы, принося дары и оказывая помощь нуждающимся. — Сейчас, братец, сейчас, — отвечала Анна, сестра его ста‌ршая. — Чада мои, — молвила им матушка, — не задерживайтесь долго. — Матушка, клянусь Христом и днем Его, не задержимся мы, — обещала она матери своей. — Бог тому свидетель, — сказала она ей. — Идите, дети мои, и прошу тя, Аннушка, побереги братца, дабы не приключилося с ним чего негожего. — Хоть и дик он нравом, но, яко и вся наша деревня, душу имеет христианскую, и ведаю я, како с ним обходиться, — отвечала Аннушка. — Ладно, Бог с вами, — произнесла она. — Ступайте, дети мои. — До заката воротимся, — пообещала Аннушка матушке своей. Отправились они колядовать. Возле дома их уже поджидали дети соседские. Миша был ста‌ршим меж ними. «Не ищи красоты, а ищи доброты» — говаривали в народе русском, и Миша вполне соответствовал воззрениям сим, ибо сердце его было столь добрым, что могло растопить лед прежде весны, красотой же он уродился в батюшку своего. — Здравствуй, Миша, — сказала Аннушка. — Здравствуй, Аннушка, — отвечал он. Отроки давно уже приметили, как Михайло взирает на Аннушку. Взор его был полон нежности и преданности, аки у щенка верного. — Тили-тили тесто, жених да невеста! — залились они смехом, озорники. — Что? — не постиг их речь муж. — О чём глаголете? — и Анна изумилась. — Вы же друг на друга зрите, словно голубки влюблённые, — ответствовал один из отроков, объятиями их заключая. — А я, аки поп, объявляю вас мужем и женою! — шутил меньшой брат Аннушкин, пародируя священнослужителя. — Перестаньте вздор нести, — рекла им девица. — Иначе повелю всем соседям, дабы подарков вам не дарили. — Не надобно! — возопили они в смятении. — Тогда же узрите на себя со стороны и запомните: даже муха не проникнет в уста сомкнутые, — изрёк им Михайло, словно наставник мудрый. — Ладно, Михайло, — ответствовали они в унисон. Все выстроились в ряд, согласно уговору, и началось шествие со звездой Вифлеемской. Соседей своих они не страшились, ибо ведали всех и каждого. В деревне сей царила гармония, и не ведали они распрей религиозных — поблизости не было ни костёла католического, ни старообрядцев богохульных. И смрадом иудейским люди не страдали, чему могли токмо позавидовать жители Одессы, Минска и иных градов Империи Российской. И вообще, у жителей деревни сей, Белонебесной именуемой, было чему завидовать. Жили они в достатке большем, нежели иные, а помещики их, из рода Беловолоскинских, слыли людьми респектабельными и интеллигентными, ведающими не токмо Библию, но и законы шотландско-британского ученого Адама Смита, а также идеалы славянофилов. Речи их были исполнены цитат из Хомякова, Киреевского, Аксакова, Самарина и Кошелева. Воистину, деревне сей было чем гордиться, хотя некогда она и была всего лишь сибирской деревушкой захудалой, доколе род Беловолоскинских не обрёл злато. Металл сей благородный, жёлтый, был подобен манне небесной, избавившей их от нищеты и счастье всем принёсшей. Деревня жила и процветала; за шесть десятилетий люди преобразились к лучшему на земле своей. Труд на отчизне был не просто судьбою, Богом предначертанной, но единением духовным прошлого, грядущего и настоящего, где в час тот не было места злу — ибо день был свят. — Христос Спаситель в полночь родился, В вертепе бедном Он поселился. Над тем вертепом звезда сияет, Христос родился! — всем возвещает. И свод небесный вдруг приклонился, В вертепе тёмном свет появился. И хоры Ангел в небе витали, Дивною песнью мир оглашали. И Ангел светлый предстал внезапно Пастырям в поле с вестью отрадной. Они поспешно в вертеп приходят И здесь во яслях Христа находят. С великим страхом у яслей стали И на колени с молитвой пали, А над вертепом звезда сияла, «Христос родился!» — всем возвещала. Волхвы с востока в вертеп приходят, И в яслях бедных Христа находят. Главы склоняют у яслей Царя, Христу-Младенцу дары подносят И весть святую в свой край уносят. Христе Владыко, в Твой день рожденья Подай нам, «тёмным», дар просвещенья, Для мира Свет Ты, людей отрада, Спаси нас, грешных, от власти ада. — пели все крестьяне деревни во время песнопений. Они обходили каждый дом, распевая свои песни. И хотя у некоторых детей случались ошибки в словах, общее веселие было неистощимо. Собрав же от соседей сладости и угощения, разошлись по домам, и каждый ребенок зрел в полученном свою добычу, заслуженную награду. — Маменька, посмотрите, что я добыл! — Батюшка, отгадайте, чем я разжился! С таковыми речами каждый спешил к родителям, дабы похвалиться. Родители же, хотя и журили за хвастовство, в душе не могли удержать умиления, видя их счастливые и добродушные лица. Завершив сей детский крестовый поход во имя сластей и противу уныния, дети возвратились в свои дома. Анна и Михаил пришли вместе к Анне, и Михаил обратился к матери Анны: — Тетушка Татьяна, — начал он, — дозвольте ли Анне с нами пойти? — Что тебе надобно? — вопросила Татьяна, почувствовав некое стеснение в сердце. — Батюшка мой решил вам хлеба и молока дать, — отвечал Михаил. — Неужто? — усомнилась она, ведая нрав отца Михаилова, человека пренеприятного. — Воистину так, он решил нам дать, — повторил он. Михаил разумел, что Татьяна не верит его словам. — Ну, хорошо, — согласилась она. — Но помни, Михайлушко: кто солгал единожды, тому вовек не поверят. — Знаю, тетушка Таня. — Мы скоро возвратимся, — пообещала дочь Татьяны. Татьяна знала сына Михаила, Андрея, сызмальства и весьма ему сочувствовала в связи с кончиной его родительницы. Он вырос человеком достойным, и Татьяна питала надежду, что он и дочь ее, Анна, составят добрую и благочестивую чету. Анна и Михаил побежали к дому, где обитал Михаил. Старались они вести себя тихо, дабы не привлечь внимания отца Михаила, он же Андрей, и его гостей. — Что у тебя тут? — полюбопытствовала Аннушка. Приближались они к амбару, что при доме Андрея, отца Михаила. Старались они тихи быть, аки солнце красное, незаметны словно кот черный в горнице темной. — То тайна есть, — рек он ей. Подошли они к амбару. Михаил отворил дверь, и вошли они внутрь, он и доченька его, Татьяна. — Аннушка моя, — промолвил он. — Что, Михаилушка? — вопросила она. — Хочу я тебе руку и сердце предложить, — изрек Михаил, словно постиг, как сие молвить. — Не трону тебя и пальцем, глас не возвышу, денно и нощно трудиться стану, дом наш будет теплым и уютным, вовек верен буду, от всякой клеветы и угроз стану защищать, лишь скажи мне «да». И подал Михайлушка ей черевички, кои сам смастерил. Красоты они неописуемой, так что одеяния, носимые Анной прежде, стыдно будет надеть по облачении черевичек сих. — Ах, Михайло! — воскликнула Анна в восторге. — Сердце мое трепещет, как никогда прежде, горю я от счастья, не видала я красоты такой. Благодарна тебе за труд твой, но ведай, всегда я буду твоей, а ты моим, ибо такова воля Господа нашего! Она прильнула к устам его в поцелуе страстном. Он же отстранил ее. — Не по нраву пришлось? — вопросила она, не чая встретить таковой отпор. — Отчего же, по нраву, да токмо желаю до свадьбы воздержаться, — ответствовал он ей. — Да кто проведает! — молвила Анна, пылая гневом. — Бог зрит и ведает вся. Последовало молчание. — Воистину так, — произнесла она, восстав с пола. — Буду ждать дня венчания нашего. — Недолго осталось, — рек он, убирая черевички на прежнее место, где хранил их. — В день Рождества Христова подарю тебе оные. — Подлинно? — Анна надеялась получить от него два дара. — Нет, — покачал он главою. — Не токмо сие. По гласу его слышно было смущение. Михаил не ведал, что еще ей преподнести, полагая, что и сего довольно будет. — Ну да ладно, — промолвила Анна. — Бог в помощь. — И тебе того же, любушка моя, — промолвил Михаил, нареченной своей. Они оба из дому Андрея изыдоша, и в ту же минуту глаголы русские, исполненные волнения, услышали. Все к дому Анны устремились, дабы помощь оказати. — Ох, сердце щемит! — Анна за сердце от страха схватилась. Андрей ко единому из простолюдинов подбежал и вопросил: «Что там стряслось?». Все в один глас рекли, яко пожар. — Чей дом горит? — спросил он. — Дом тетки Татьяны, — ответствовал ему некто. — Матушка?! — возопила Анна в ужасе. — Анна? — муж в тулупе, зрением слабый, не сразу признал Анну, ту Анну, коя всеми любима была в селе Белонебесном. — Что ты здесь чинишь? — вопросил ее другой старец. Анна же не ответила и побежала к дому, боящись потеряти все, что имела в жизни сей: матушку Татьяну и меньшого брата Иванушку. Прибежала, а дом ея огнем пояден до основания, как ни тщились односельчане пламя укротити. — Где моя матушка? — вопрошала она всех. Никто же не ответствовал. Все пособляли тушити огнь, чем могли: водою, снегом, но пламень был безжалостен к дому. — Анна, что приключилось? — вопросил ее будущий супруг, исполненный тревоги. — Матушка моя и меньшой брат еще в доме! — возопила она в ужасе. Рыдала она от страха потеряти их. В таковом отчаянии пребывала, что ничто не могло ей пособити, даже весть, внезапно прозвучавшая… — Зрите, огнь утихает! Все сие узрели, и никто не мог поверити очам своим. Дом, что прежде был объят пламенем, аки дитя, сладости «Эйнем»² поядающее, и ни вода, ни снег не могли огню совладати, но тут, словно пес послушный, огнь стал отступати, аки змий, и исчезати, оставляя по себе лишь разрушения. — Матушка! — Анна в дом вбежала. — Иванушка! — Эй, куда ты?! — Постой, опасно тамо! Никто не возмог отвратити Анну от вхождения в дом сей. Дом, что был ей столь же дорог, яко матушка и меньшой брат, исчезал вместе с последними родичами. — Матушка! Братец! — рыдала она, стояща над телами их бездыханными. Всякое сочувствие Анне, ибо вдобавок к утрате отца шесть лет назад, ныне лишилась она и брата с матерью. Плакала она, слов не находя. — Помяни, Господи Боже наш, — шептала сквозь слезы, — в вере и надежде живота вечнаго усопшаго Ивана и усопшую Татьяну, раба Твоего Ивана и рабу Твою Татьяну, и яко Благий и Человеколюбец, грехи отпущаяй и неправды изглаждаяй, ослаби, отпусти и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благ, уготованных любящим Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троице православно даже до последняго своего издыхания исповеда. С каждым словом молитвы все усерднее вторили за Анной. Не токмо ради веры, но и памятуя, яко Татьяна была им добрая соседка и примерная матерь.

***

Приспевало Рождество Христово, и всяка душа христианская готовилась к светлому празднику сему. Всякое семейство с нетерпением чаяло торжества. Знатные дворяне обыкновенно давали приемы светские, а именно званые обеды, балы и маскарады. Сим образом являли они свое положение в обществе и укрепляли связи с прочими. Особое место торжествах занимала елка новогодняя. В домах, будь то дворянские усадьбы или же купеческие хоромы, елки украшали игрушками дивными, лентами шелковыми и сластями заморскими. В день праздничный возжигали на ели свечи восковые, а подле ставили ведро с водою студеною, дабы пламя унять вмиг. Обычай сей приносил радость несказанную и напоминал о важности семьи и преемственности традиций. Люди посещали друг друга с визитами учтивыми. Перед приходом гостей убирались тщательно: мебель переставляли, со стен картины и зеркала снимали, дабы создать атмосферу уютную. Сии визиты позволяли людям лучше узнать друг друга и новостями поделиться. Подношение даров было также частью культуры важной. От простых сладостей и игрушек детских до украшений драгоценных и книг мудрых — подарки являли, сколь важны отношения меж людьми. Купцы, богатые и не столь, деятельно участвовали в жизни общества. Возводили больницы, училища и приюты для сирых, а также поддерживали науку и спонсировали экспедиции дальние. Сим способом умножали они культуру и знания. Мещанское сословие обитовало в жилищах, кои отличались пространностью вящей супротив домов крестьянских. Сии хоромы были оснащены сенями и покоями раздельными, для отопления предназначенными, что являло собою знак благосостояния уровня более высокого оной социальной группы. В семьях мещан зажиточных обыкновенно обреталось до двух помещений жилых, что дозволяло им влачить бытие относительно комфортное и устроенное. Украшение елки новогодней в домах купеческих и мещанских совершалось не прежде времени, а в день первый Рождества Христова, что знаменовало важность сохранения и предания обычаев и обрядов, с праздником сим связанных. После богослужения, по обычаю, проводились колядования, кои суть визиты в дома соседские с песнями, Рождество прославляющими. Каждая семья с ожиданием великим ждала колядовщиков и готовила угощение для них, что являлось частью важной обряда праздничного. Пост в семьях купеческих и мещанских соблюдался со строгостью большею, нежели в дворянских. Особливо, сохранялся обычай воздержания от трапезы до явления «звезды первой», знаменующей начало пиршества праздничного. Сие свидетельствует об укоренении глубоком традиций религиозных и культурных в жизни группы социальной оной, а также о верности ее ценностям и установлениям стародавним. Интеллигенция, проживающая в городах, имела условия комфортные: мебель мягкую и пианино музыкальное. Занимались они учительством, врачеванием и помощью бедным. Интеллигенты Сибирские также радели о развитии края своего, несмотря на трудности лишения. Дворяне давали балы роскошные и празднества пышные. Ель украшали в первый день Рождества, а дары были неотъемлемой частью сих мероприятий. В одном из таких дворянских гнезд, в старинном особняке Беловолоскинских, шли приготовления к балу — событию, кои́е обещало стать véritable торжеством для всех любителей утонченных увеселений. Господа Беловолоскинские с нетерпением чаяли прибытия гостей, но время текло, а приглашенные всё не являлись. Однако ж, в доме витала атмосфера предвкушения и радости. — Маменька, а что, ежели не приедут? — вопрошала дочь семейства Беловолоскинских. — Ne dis pas de bêtises, ma fille¹, — отвечала госпожа Беловолоскинская дочери своей. — Билеты на бал были разосланы заблаговременно — аккурат за три седмицы до торжества адресаты оные получили. — Ведаю, но помяни, когда в последний раз гости нас посещали? — молвила она. — Я уж и дней тех не упомню. — Елена, разумею твой скептицизм, но скажи, желаешь ли ты жить в доме, окруженном худыми толками, или в доме, где жизнь бьет ключом? — Второе мне зело по нраву, — отвечала она. — Вот и будь любезна, не предавайся унынию и пособи мне, — настойчиво просила матушка. — Извольте, маменька, — согласилась Елена. Бал надлежало отворить торжественным полонезом — танцем-шествием, кои́й задавал тон всему вечеру. Затем следовали вальсы, польки, кадриль и мазурка. Завершающим аккордом вечера становился котильон — един из самых пленительных и достопамятных танцев. В середине бала планировался обед, кои́й стал истинным украшением вечера. Каждый кавалер препровождал даму к столу, где оныя могли насладиться изысканными яствами и напитками. Прежде чем подняться из-за стола, пара снимала перчатки, а салфетку оставляла на спинке стула. Затем перчатки снова надевались. — Ну, слава Богу, всё и готово! — радостно возгласила госпожа Беловолоскинская, зря, знать, не чаяла свидеться с дочерью. — Елена, ты прелестна! Воистину, затмишь собою всех на балу. — Как изрекают в землях германских: «Красоте зрети завсегда любо» — важно ответствовала дочь. — И я всецело с оным мнением согласна. — Немцы народ не глупый, — объявил господин Беловолоскинский. — Но ты, Леночка, не немка, а русская. — Знаю, батюшка, — отвечала Елена. Все они стали у входа в бальный зал и стали дожидаться гостей. Все было готово, но не было тех, ради коих все то устроено. Французский пианист Жан-Мишель де Дортис, коий прибыл к ним специально на сие мероприятие, от скуки начал упражняться на клавикордах — дабы, как он изволил выразиться, размять персты. Они же продолжали ожидать, но гости все не являлись. — Ах! — раздался вопль столь резкий, что отозвался аки зимний снег по всей деревне Белонебесной. Все пришли в ужас от сего крика. Никто не мог поверить приключившемуся. — Что стряслось? — в страхе вопросила Елена. — Убийство человека души христианской? — предположил господин Беловолоскинский. — Ты уверен, мой дражайший? — спросила его супруга. — Мне почудилось, будто то вопль свиньи, кою режут мужики. — Воззрите, сударь и сударыня! — воскликнул мсье де Дортис. Все устремили взоры туда, куда указывал французский пианист. В окне узрели дым, исходящий из деревни, где крестьяне обретаются. — Я пойду, — промолвила Елена, собираясь уйти. — Что? — не понял её отец. — Куда ты вознамерилась? — в смятении вопрошала её матушка. — Я, яко дочь помощников, зде обитавших, должна узнать, что случилось с моими крестьянами, — отвечала она. — Леночка, ты что, в уме ли своем? — вопросила родительница. — Никуда ты не пойдешь! — резко изрек отец. — Не прекословь мне! — Но… — попыталась она возразить. — Елена, не будь глупа, разве забыла ты, что тамо, где кончина, тамо и все несчастия приключаются? — вопрошала она далее. — Или глава твоя столь забита мыслями о Франции и Германии, что ты вовсе не помнишь братца своего, коего Григорьюшкой звали? — Нет, не помню, но ведаю, — отвечала она им. — Вот те на! — начал отец её укорять. — Ты до того привыкла помышлять о своей Европе, что забыла предков своих, и я не удивлюсь, ежели завтра ты и русской речи не вспомнишь. — Батюшка, мне тогда три года было! — Елена гневалась от упреков отцовский. — Как ты смеешь разговаривать с отцом своим! — возмущенно вопросила госпожа Беловолоскинская, и глас её был аки кнут. — Тебе должно быть стыдно и надлежит немедля испросить прощения пред ним. Повисла тягостная тишина. Родители требовали извинений от девицы непокорной. — Прости, батюшка, — извинилась она. — Я воистину не помню брата своего ста‌ршего, и мне от сего больно, яко и тебе. — Я прощаю тебя, дщерь моя, — рек господин Беловолоскинский. — Благодари Бога, что оградил он отца твоего от зла, и нрав его стал столь добродушен, трудолюбен и верен, — уверенно промолвила госпожа Беловолоскинская. — Спасибо, Мария, — с улыбкой господин Беловолоскинский. — А за что ты меня благодаришь, Serge? — с удивлением вопросила Мария. — Я просто констатировала факт и ничего более. — Но слышать сии слова от тебя все равно было приятно, — кивнул Сергей. Наконец-то пожар утих, и они вышли к своим крестьянам. Крестьяне и без того судьбою тяжкою обременены, а тут еще горе им — померла Татьяна и сын её, Иванушка. — Что здесь приключилось? — вопросил барин у своих крестьян. — Барин, да ты не поверишь, — сказали они все, и поднялся гул неясный, и ничего разобрать было невозможно. — Тише! — потребовал он от них, и все замолкли. — Пусть кто-нибудь один из вас расскажет. Кто все видел? — Я! — объявили все в один голос. Барин начал окидывать взором челядь свою, дабы выбрать того, коиму он мог бы более всего доверять. Остановил он выбор свой на старике Олеге. — Слушаю тебя, — объявил он ему. — Барин, — начал старик, — все было так: все тихо да гладко, и тут внезапно по всей деревне звук раздался, словно исполинским топором срубили древо разом, и дом Татьяны занялся пламенем, а все входы и выходы оказались непробиваемы, и огонь отступил лишь тогда, когда весь дом дотла сгорел вместе с хозяевами. — И виновников, как водится, не сыскали, верно? — вопросил Сергей Беловолоскинский своих крестьян. — Верно? — Да, — с сожалением отвечал старик, — никто из нас сего не делал. — Да что же это за чертовщина здесь творится, в конце концов?! — в ярости вопросил Сергей. — Сие не первый раз уже, когда такова смерть загадочная приключается. Кто же сие содеял? Армия Германской империи? Души декабристов, вознамерившиеся утопить Россию в крови из-за неудачного государственного переворота? Поляки–разбойники, кои мечтают о Польше до одна тысяча семьсот семьдесят второго года, будь они неладны? Кто? Все молчали. — Народ, я верю вам, вы хоть и крестьяне, но народ не злой, но те, кто сие творит, должны быть наказаны до наступления великих праздников³. — Но како? — вопросил один из мужиков, коий на него работал. — Како? — переспросил Сергей Беловолоскинский и задумался. — Я не ведаю. Елена в сей момент размышляла о чем-то, и сие было видно по лицу её. Вначале она сомневалась, но затем решилась на риск. — Батюшка мой любезный, соизволите ли вы выслушать мой план действий? — вопросила она. — Изволь, дщерь моя, — рек он ей. — Мы можем адресовать письмо губернатору с просьбою, — вещала она нарочито на французском и германском языках, дабы чернь её не поняла, — дабы послал он нам филёра⁴, дабы он инкогнито прибыл сюда и обнаружил, кто виновник всех сих бед. Батюшка взирал на неё, аки на юродивую. – Дочь моя, люблю тебя, но не в романах господина Дойля мы живём, – рек он ей с уверенностью. – Но сие может сработать, – возразила дщерь его. – Вспомни дело мадемуазель Панлавиской. Разве кто мог в нём разобраться, окромя... – Господина Черновороньского, – прервал он её. – Ведаю. – Коли ведаешь, ответь же, любезный папенька, отчего он не поможет нам? – вопросила Елена отца своего, чая, дабы он с ней согласился. – Быть может, и права ты, – изрёк он из себя. После чего отправился он в усадьбу свою. Уснуть же не мог никто, и то было идеальное время, дабы написать губернатору Енисейской губернии, где вся семья Беловолоскиных проживала.

***

      Милостивый Государь, Господин Губернатор Губернии Енисейской!       С глубокой скорбью и тяжкими вестьми обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству из деревни Белонебесной. Вчерась, в день тихий и безмятежный, приключилось злодеяние ужасное, коим все мы потрясены до глубины души. Дом сгорел дотла, и в пламени том погибли два почтенных крестьянина мои – Татьяна да сын её. Сие есть невообразимая трагедия для семейств их и для всей нашей деревни.       Ведомо мне, сколь много дел и попечений у Вас обретается, однако ж долгом священным считаю донести о происшествии сем. Ибо есть то не просто новость, но боль и страдания людей, кои населяют вверенную Вам землю. Они суть такие же русские, православные, яко и мы с Вами, и кончина их – потеря для всего общества нашего.       Жизнь их полна была трудов и забот, и вклад свой вносили они в процветание деревни. Ныне же ушли, оставив семьи свои в горести и отчаянии. Не могу остаться равнодушным к событию сему и призываю Вас не остаться в стороне.       Прошу Ваше Сиятельство принять все меры потребные, дабы подобное впредь не повторялось. Все мы жаждем мира и спокойствия в деревне нашей, и да станет случившийся пожар напоминанием о том, как важно защищать людей наших.       Предлагаю Вашему вниманию нанять инкогнито филёра опытного, дабы сыскать злодеев, сотворивших поджог сей. Сердце мое подсказывает, что нет среди поджигателей тех, кто мирно живет в деревне и уважает жителей ее.       Кроме того, осмелюсь обратить внимание Ваше на персону Ивана Ивановича Черноворонского. Полагаю, что обладает он качествами и опытом необходимыми, дабы изловить негодяев сих и покарать их по заслугам. Прошу рассмотреть кандидатуру его и принять решение надлежащее.       Все мы молимся об упокоении душ усопших и уповаем на скорейшее разрешение ситуации сей. Прошу Вас, сотворите все возможное, дабы защитить людей наших и предотвратить трагедии подобные в будущем. Деревня наша заслуживает мира и безопасности.       С глубоким почтением и надеждой на помощь Вашу, господин Беловолоскинский.

***

Енисейский губернатор, с трепетом в сердце, прочёл письмо от господина Беловолоскинского. Сие послание возродило в нём непреклонное намерение искоренить зло и оградить народ. — Давно бы надлежало сие учинить, — твёрдо изрёк губернатор. — Не можем мы попустить, дабы таковые люди продолжали вред наносить люду нашему. Он спешно начертал ответ господину Беловолоскинскому, выразив сочувствие и уверив, что приложит все старания, дабы злодеи отныне вреда крестьянам не причиняли. В тот же день губернатор отправил письмо в Москву, излагая суть дела и прося направить в Енисейскую губернию известного филёра, Ивана Ивановича Черноворонского. Губернатор был уверен, что сей искусный сыщик сумеет разобраться в хитросплетениях преступного мира и изобличить злодеев, кои угрожают спокойствию губернии. Губернатор разумел, сколь важно защитить жителей и восстановить справедливость. Он был полон решимости употребить все возможные средства для достижения сей цели и обратился за помощью к людям опытным и умелым, дабы как можно скорее положить конец бесчинствам злодеев.