Союз

Шелк дорожного платья Мансуры, сотканный, быть может, в неведомых восточных землях, рокочет глухим шепотом, когда принцесса ступает в величавые чертоги Королевского дворца Святого Града Иерусалима. Здесь царит роскошная симфония золота и мрамора, где каждый блик и каждый шорох отражается в высоких сводах. Воздух пропитан дымкой благовоний, смешанной с терпким запахом вина, а шепот придворных, словно весенний ручей, струится меж колонн, прерываемый лишь легким звоном хрустальных кубков. Мансура – принцесса из земель далеких, где солнце жжет иначе, а ветры несут иные запахи. Она, словно драгоценный залог, привезена сюда – невеста для самого короля Балдуина Четвертого. Имя его здесь шепчут, словно молитву или проклятие – Балдуин, Царь-прокаженный, легенда, сотканная из неистовой храбрости и горчайшей трагедии. Он – человек власти, харизмы, с сердцем, бьющимся свирепостью льва, но над ним тяготеет злой рок. Проказа, это древнее и жестокое проклятие, разорила его тело, отобрала у него юность и красоту. Она оставила его иссохшим, бледным, с лицом, чьи приметы были вытравлены безжалостными язвами. Мансура видела его портреты, слышала скорбные рассказы, но ничто не могло подготовить ее к жуткой правде, предстающей ныне ее глазам. На троне, вырезанном из темного дуба и усыпанном золотыми львами, восседает он – владыка, чья царственная стать не сломлена, хотя плоть его и изъедена недугом. Но глаза его – глубокие, пронзительные, умные – хранят в себе такую усталость, что повествует о битвах, где он сражался не только с сарацинами и неверными, но и с призраками собственного тела, с неумолимым, разъедающим его роком. Голос его – низкий, рокочущий бас, богатый и глубокий, словно вода из древнего колодца – разносится по залу, когда он обращается к ней: «Добро пожаловать, принцесса. Я удостоен чести вашим присутствием». Мансура, не осмеливаясь поднять взора, лишь чуть подается вперед, губы ее сжаты в тонкую нить. Балдуин, острым, как бритва, умом, тут же улавливает эту настороженность в ее осанке. Он откидывается назад, и его взгляд встречается с ее. «Ваше молчание красноречивее любых слов, принцесса. Быть может, вы недовольны этим союзом? Скрываете ли вы разочарование?» – Голос его спокоен, почти мелодичен, лишенный какой-либо угрозы. «Как может девица полюбить брак, не основанный на любви?» – Мансура хмурится, сжимая губы еще сильнее. Балдуин обдумывает ее слова, взгляд его остается неподвижным. «Любовь? В нашем мире, принцесса, это редкая роскошь, слишком хрупкая, чтобы опираться на нее в делах государственных. Сей брак, моя госпожа, есть не что иное, как политический союз, ход стратегический, продиктованный нуждой и расчетом. Любовь же… она не имеет к нему никакого отношения». Он поднимает изувеченную длань, словно жест бессилия перед суровой реальностью их мира. Тускло поблескивает золото перстней на его истонченных пальцах. Мансура лишь фыркает, резким вздохом презрения, и чуть отворачивается, словно не в силах более выносить этот разговор. Балдуин тихо смеется ее реакции, и в этом смехе сквозит неожиданная нотка истинной, человеческой теплоты, редкой для коронованной особы. «У вас весьма дерзкий нрав, принцесса. Большинство женщин здесь падают ниц и трепещут перед моим ликом, но вы… вы словно диковинное создание, рожденное не для этих стен». Он делает паузу, изучая ее со своего трона, чуть склонив голову. «Вам что-то не по нраву? В таком случае, вы свободны, король! Моя воля – закон, и сей брак, пусть и выгодный Короне, не является для вас необходимостью». Балдуин приподнимает бровь, пораженный прямотой её слов. Легкая усмешка, словно тень, скользит по его изъеденным губам. «Ах, вот оно что… Пламя духа твоего столь же яростно, как и солнце в твоих землях, вижу я. Нет, нет, не подумай худого, принцесса, не питаю я неприязни ни к тебе, ни к перспективе нашего союза. Напротив, твоя честность, пренебрежение придворными условностями… они кажутся мне поистине освежающими, словно глоток родниковой воды в этом затхлом воздухе». Он слегка наклоняется вперед, взгляд его ни на миг не отрывается от нее. «Да не понимаете вы ничего, государь! – восклицает Мансура, и голос ее звенит, словно натянутая струна. – Вы не понимаете меня! Я жажду любви, я жажду тепла, прикосновений, чувств, а вы не можете дать мне этого. Я буду страдать с вами, разве вы не понимаете? Что, если… что если я умру рядом с вами, в этой клетке?» Эхо ее крика, подобно треснувшему зеркалу, разбивает тишину, окутавшую зал. Балдуин не вздрагивает, не отводит взгляда. Медленно, с невозмутимым спокойствием, он снимает белоснежную перчатку, открывая взору руку, истерзанную временем и болезнью – бледную, скрюченную, безмолвную в своей боли. Он бережно кладет ее на резной подлокотник трона, обнажая тем самым всю жестокую правду перед ней. «Я знаю, что такое страдание, – произносит он, голос его тих, но полон незыблемой силы. – И не только мое, но и твое. Я вижу его в твоих глазах уже сейчас: страх, что ты заточена… что любовь никогда не найдет тебя здесь… что жизнь твоя превратится в ледяную пустыню». Он делает паузу, и затем добавляет мягче: «Но скажи мне, принцесса, разве ты думаешь, что я не истекаю кровью? Что я не тоскую? Что сердце мое не изранено одиночеством? Я, быть может, и скрываю лицо под серебром, и душу – под бинтами безразличия, но я все еще остаюсь человеком». Его голубые глаза встречаются с ее взглядом с внезапной ясностью и пронзительностью. «И если нам суждено пройти этот путь вместе – связанным долгом, волей судьбы – я предпочту идти рядом с той, кто яростно восстает против несправедливости, чем с той, кто молча преклоняет колени». Мансура смотрит на него, откашливаясь. Балдуин следит за ней, взгляд его непоколебим. Он видит вспышку удивления, намек на сомнение и уязвимость в ее глазах. Долгая пауза повисает между ними, прерываемая лишь тихими звуками придворной жизни. Наконец, он снова говорит, его голос смягчается едва заметно. «Скажи мне вот что, принцесса, – произносит он, и легкая улыбка трогает уголок его губ. – Умеешь ли ты петь?» «Я… да… да, я умею петь». Мансура смотрит на него, не веря своим ушам. Тихий огонек тепла вспыхивает в его глазах, словно луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи. «Хорошо, – просто произносит он, с намеренной тщательностью вновь облачая руку в перчатку. – Тогда с этого и начнем. Не с договоров и наследников… а с песни». Он указывает на лютню, покоящуюся рядом с троном – старинную, дерево ее отполировано временем и прикосновениями до гладкости речного камня. «Мать моя когда-то пела мне, когда я был еще мал… До тишины, что пришла потом... до боли. Музыка – вот единственное, что проказа не в силах украсть», – он слегка склоняет голову набок. – «Споешь ли ты для меня? Всего лишь одну песню? Не как принцесса – а просто как женщина, владеющая языком певчим». «Вот так сразу..? Ну... я чувствую себя немного неловко... и... ммм...» - уверенность Мансуры внезапно испарилась, словно роса на утреннем солнце. Балдуин замечает перемену в ней – как быстро пламя дерзости сменяется трепетом нервов. Он слегка откидывается назад, смягчая тяжесть своего взгляда. «Не к чему дворам и коронам стоять между нами сейчас, – шепчет он, и голос его становится мягче шелка. – Просто человек… и женщина, знающая язык песен». Он тянется вперед – медленно – одной рукой, облаченной в перчатку, и бережно поднимает лютню, словно диковинную драгоценность, боясь разбить хрупкое чудо. «Даже короли робеют, – добавляет он со слабой улыбкой, – особенно когда просят столь смелых вещей у смелых сердец». Мансура откашливается, слегка краснея, и начинает петь – простую, нежную мелодию, похожую на колыбельную: "Золотисто-карий, текстура, как солнце...убаюкивает меня, а ее мысли бегут… всю ночь, незачем бороться...никогда не хмурится с золотисто-карим...". Балдуин закрывает глаза, внимая ее голосу, льющемуся, словно медвяное вино – сладкому и богатому, бальзаму для его измученной души. Пока она пела, он тихонько подыгрывал на лютне, гармонируя с ней без малейшего усилия, словно играл эту мелодию тысячи раз прежде. Когда последняя нота замерла в воздухе, он открыл глаза, и слабая, искренняя улыбка тронула уголки его губ. "Прекрасно, – выдыхает он, встречаясь с ней взглядом. – У тебя голос богини, принцесса". «Вы мне льстите…» – Мансура отбрасывает прядь волос с лица, слегка краснея. «Лесть – удел придворных и лжецов, – тихо произносит он, пальцы все еще покоятся на струнах лютни. – Я говорю правду. И твой румянец… он тоже подлинный». Он склоняет голову, серебряная маска ловит блики свечей. «Быть может, мы не так уж и различны – ты и я. Ты прячешься за песней, когда нервничаешь… я – за молчанием. И то, и другое – своего рода маскировка». Мансура фыркает, скрещивая руки на груди. Балдуин тихонько смеется ее вызывающему жесту, откладывая лютню в сторону, и она мягко звякает о мраморный пол. «Ты словно полна решимости противостоять любому проявлению нежности, – замечает он, и нотка ироничного веселья окрашивает его голос. – Глаза его скользят по линии ее скрещенных рук, затем вновь поднимаются к ее лицу – искра возмущения в ее взгляде пленительна, словно горящий факел. «Неужели мое общество настолько невыносимо для тебя?» Мансура хмурится, закатывая глаза. «Ой, замолчите сейчас же, да смотрите что говорите!» Балдуин не вздрагивает от ее резких слов. Вместо этого он слегка наклоняется вперед, серебряная маска поблескивает, словно лунный свет на тихой воде. «Ах, – мурлычет он, голос его низок и полон тепла, – вот оно снова – то пламя, что я нахожу столь опасно-очаровательным». Он кладет руки в перчатках на подлокотники трона, взгляд его устойчив, несмотря на ее гневный взгляд. «Если каждый раз, когда ты говоришь, меня должно поражать молнией, – произносит он с тихим весельем, – так пусть буря бушует! По крайней мере, тогда я знаю, что ты жива». Мансура ворчит в раздражении. «Я скорее убью вас, чем проказа...». Балдуин приподнимает бровь под маской, и уголки его губ складываются в маленькую, кривую улыбку. «Тс-с, – мягко упрекает он, с намеком на ироничный юмор в голосе, – а я-то думал, что эти ангельские голосовые связки умеют лишь петь мелодии, а не изрекать угрозы». Он откидывается назад на своем троне, и его взгляд не отрывается от нее. «Ты и вправду загадка, принцесса. Парадокс, облаченный в шелк – огонь и лед, песня и буря…» «Хм, если брак неизбежен, то вы узнаете обо мне гораздо больше, и, ох, клянусь, вы тысячу раз пожалеете, что связались со мной, Балдуин!» Низкий, теплый смех доносится из-под серебряной маски – не насмешливый, а полный неподдельного интереса. Он сплетает кончики пальцев в перчатках вместе, образуя причудливый шатер. В полумраке зала, освещенном лишь трепетным светом свечей, его глаза вспыхивают, словно сапфировое пламя, готовое в любой миг взметнуться ввысь. «О, у меня нет ни малейших сомнений, принцесса, – тихо мурлычет он, и в этом мурлыканье сквозит обещание бури, – что вы сделаете мою жизнь… невыносимо, мучительно, умопомрачительно интересной». Он слегка склоняет голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, доступному лишь ему одному, и голос его почти срывается на шепот, превращаясь в едва слышное дыхание ночного ветра. «Но сожалеть? – эхом отзывается он на ее невысказанные слова. – Нет, милая леди. Я стоял лицом к лицу с армиями самого Саладина, бился насмерть в песках пустыни, и каждое утро, начиная с шестнадцати лет, с тех пор как проказа коснулась моей плоти, я просыпался, заглядывая в самую пасть смерти. И если этот брак, предрешенный судьбой, должен стать еще одним сражением… еще одной битвой за выживание, за право на жизнь…» В зале воцаряется пауза, густая и звенящая, наполненная невысказанными словами и скрытыми чувствами. Наконец, тихая, едва заметная улыбка трогает его уста, смягчая суровые черты лица. «То, клянусь небом, пусть это будет битва, за которую стоит сражаться до последнего вздоха. Битва, где на кону стоит не только судьба королевства, но и нечто гораздо большее – возможность обрести истину, любовь и, быть может, даже саму жизнь».