blue american

      Меня зовут Джерард Уэй, и я мертв.       Это первое, о чем он подумал, по утру, когда открыл глаза.       Он открыл глаза, в кровати, которую он делил с Фрэнком, в спальне, которую он делил с Фрэнком, в квартире, в которой он жил с Фрэнком.       Меня зовут Джерард Уэй, и я мертв.       Его будильник не прозвенел.       Его будильник не прозвенел, потому что он не заводил будильник. Он не заводил будильник последние полгода, последние.       Полгода.       Полгода, в течение которых он был официально безработным.       Он вошел в кабинет к своему начальнику. Он распахнул дверь, и несколько листков бумаги на столе вздрогнули, колыхнулись, и его начальнику пришлось придавить стопку ладонью. Широкая ладонь, с толстыми волосатыми пальцами. И его начальник поднял на него глаза, глубоко посаженные глаза, под уже седеющими густыми бровями, глаза, спрятанные за стеклами очков, и он видел в них свое уже начинающее тускнеть отражение. Он подошел к столу, к столу своего начальника, твердым уверенным шагом, звук этих шагов был единственным, что он слышал в этот момент, за что он держался в этот момент, и он вытянул руку, и он положил заявление, заявление об увольнении, он положил его перед своим начальником, и он сказал:       — Я увольняюсь.       И он стоял здесь, в этом сером кабинете, в кабинете своего начальника, в слегка жмущих туфлях, лаковых туфлях, которые они купили с Фрэнком по скидке, огромная скидка, выгодная цена, и Фрэнк улыбался ему, ослепительно-нежная улыбка, и он толкал его в бок и жался к нему, всю дорогу, всю дорогу от этого магазина, и он говорил ему: “Черт возьми, Джи, ты теперь настоящий офисный работник, господи!”, и он мог только хмыкать, подавляя смешок, и он нес в своей правой руке пакет, пакет, в которым был его костюм и коробка, эта коробка с злополучными туфлями, а левой рукой, левой рукой он сжимал пальцы Фрэнка.       И он не вспоминал об этом. Он не вспоминал об этом, пока начальник хмурил брови и подписывал его заявление, кривая черная подпись в нижнем углу листа, и его начальник сказал ему: “Как же жаль, что вы уходите от нас, мистер…”.       И Фрэнк сказал ему:       — Эта работа никогда не подходила тебе, — он стянул с себя поло, белое поло, и он расстегнул ремень и снял с себя брюки, и он остался в одних боксерах. Стоя перед открытым шкафом, он рылся на своей полке в поисках домашней футболки. — Тебе бы стоило вернуться к рисованию, Джи. Ты сам всегда говорил, что…       Белое поло и черные брюки, это его униформа, униформа Фрэнка, он работал в закусочной, он устроился на работу в закусочную, чтобы они могли позволить себе снять квартиру, свою собственную квартиру, и теперь. Теперь ему приходилось работать больше, в несколько раз больше, потому что последние полгода работал только один, только один Фрэнк, и он один платил за квартиру, и он один платил за все эти, эти антидепрессанты, которые прописали в больнице, психиатрическая больница, из которой Фрэнк забрал его месяц назад.       И его мать сказала ему: — Ты не должен был бросать колледж, — ее губы, ярко-красные губы, он видел ее ярко-красный рот, она сидела напротив него, скрестив руки на груди, и он слышал храп, отцовский храп, из гостиной, отец храпел в такт какой-то песне, песне из рекламы, и Майки не было дома, он не знал, где Майки был, и его некому было поддержать, некому, было помочь, он сидел за кухонным столом, напротив своей матери, и водил пальцем по белой скатерти. — Ты столько сил потратил, чтобы поступить туда, Джерард, а теперь ты возвращаешься домой и говоришь, что бросил его!       Она встала. Она резко встала, и он не смел поднять на нее глаза, свои глаза, он сидел, скрючившись, уставившись в стол, скатерть, белая скатерть, такая чистая, такая белая, белый, цвет пустоты, цвет ничего, белый, он слышал, как его мать ходила по кухне, он слышал, как его мать открыла кран, и хлынула вода, зазвенели тарелки, и она принялась мыть посуду. — И чем ты теперь намерен заниматься, скажи мне? Чем ты теперь собираешься…       И он не сказал ей, что его выперли из колледжа.       Он не сказал ей, что его выперли, и, пока он собирал вещи, пока он складывал все футболки и джинсы, и худи, и свитера, и носки, и нижнее белье, и парочку книг, парочка книг, которые Фрэнк привез с собой в последний раз, когда навещал его, он решил позвонить.       Он решил позвонить, и он достал телефон из кармана, он не прошелся по списку контактов, потому что этот список был небольшим, он сразу увидел нужное ему имя, он нажал вызов, и когда услышал сонное и хриплое “Алло”, потому что было пять часов утра, он не мог спать, он хотел уехать как можно, как можно скорее, и когда он услышал это “Алло”, он сказал:       — Привет, Фрэнки? Не подбросишь меня со станции до дома?       И Фрэнк не спросил у него, чем он собирается заниматься.       Фрэнк встретил его на станции, и когда он вышел к нему, с рюкзаком и дорожной сумкой, набитой всеми его вещами, Фрэнк обнял его. Фрэнк обнял его, обе руки на его спине, и он прижался к нему, и он чувствовал дыхание, дыхание Фрэнка на своей шее, и он чувствовал прикосновение, теплое прикосновение носа Фрэнка около своей шеи, и он уткнулся ему в макушку, и сжал его.       И Фрэнк сказал:       — Черт возьми, Джи, мне так жаль. Мне жаль, что так вышло.       Влажный, рассвет, и небо такое чистое. Волосы, щекочущие ему нос, волосы Фрэнка, и его ладони, цепляющиеся за тело Фрэнка, и станция была полупустой, и ему хотелось домой, ему хотелось лечь в постель и вытянуться, размять затекшие после длительной поездки конечности, и ему хотелось заснуть, ему хотелось засыпать под голос Фрэнка, Фрэнк, лежащий рядом с ним, в теплой постели, их сплетенные конечности, ладонь Фрэнка на его щеке, и он кончиками пальцев гладил бы его по щеке и шепотом. Шепотом рассказывая об успехах своей музыкальной группы.       И теперь не было.       Не было никакого успеха и никакой музыкальной группы. Был только он, и была теплая сторона, теплая сторона постели, на которой он лежал, правая, и левая, уже давным-давно остывшая. Фрэнк ушел на работу, и он не слышал, как он уходил. Фрэнк ушел, и он остался один.       Меня зовут Джерард Уэй, и я мертв.       Солнечный свет заставлял его чувствовать себя хуже. Солнечный свет, и он пузырился сквозь занавеску, это было утро, утро ноября, и занавеска меланхолично надувалась и сдувалась, и он мог только лежать и наблюдать за этим.       Он вспоминал весенние теплые дни, в колледже, он стоял напротив окна, и свет бил ему в глаза, солнечный свет, он ослеплял его, из-за солнечного света его глаза слезились, и в его горле, крупное, непроходимое, образовался ком, комок отчаяния, комок безнадеги, и ему хотелось расплакаться, ему хотелось усесться здесь, посреди здания, здания этого гребаного колледжа, ему хотелось усесться на пол и разрыдаться.       И чтобы сказали они, чтобы сказали они, они все, проходящие мимо него и с любопытством оглядывающиеся, и некоторые из них, некоторые показывали бы на него пальцем, некоторые, они бы шептались, звук их голосов, звук его собственного голоса, его голова, его сознание, хаотичное барахтанье, он тонул, он бил руками по твердой поверхности воды, и его одежда была намокшей и тяжелой, одежда, тянущая его вниз, и он сделал последний вдох, последний глубокий вдох, воздух, смешанный с пресной водой, или это была водка, он сделал вдох, прежде чем у него не осталось сил держаться над, и он пошел ко дну.       Меня зовут Джерард Уэй, и я мертв.       И Майки сказал ему:       — Я беспокоюсь за тебя, Джи.       Он готовил панкейки.        Он готовил панкейки, на этой крохотной кухоньке, кухоньке в квартире, квартире его и Фрэнка, его руки дрожали, его руки так чертовски тряслись, и он не имел над ними контроля, он не хотел, чтобы это кто-то заметил, Майки, Фрэнк, его родители, его родители, чьи звонки он игнорировал последние несколько недель, недель или месяцев, он не помнил, каждый день, он проводил его, напиваясь, Фрэнк, Фрэнк сказал Майки, что он уволился, ты же знаешь, что Джи уволился, и он не слышал, что ответил Майки, Фрэнк говорил с ним по телефону, он говорил с Майки по телефону на кухне, это было поздно ночью, Фрэнк, только что вернувшийся со смены, и перед ним стоял кофе и подгоревший тост, и он был усталым, он выглядел таким усталым и таким маленьким, и он стоял, ему не хватило смелости войти на кухню, сесть рядом с Фрэнком или напротив него, он стоял, прижавшись спиной к стене и прислушиваясь, прислушиваясь к тому, что может сказать Фрэнк, что может сказать Фрэнк Майки, и он боялся услышать, что Фрэнк может сказать Майки, он боялся услышать, что…       — Джи, что ты делаешь?       Он не мог спать. Он не мог заснуть. Он сидел перед листом бумаги, белый листок бумаги, листок, который он вырвал из своего скетчбука, и он сжимал в своей ладони карандаш, и его голова болела, его голова так чертовски болела, он думал, что по середине его лба находится дыра, он был уверен, что там была дыра, дыра, через которую проникал воздух, дыра, через которую по его лбу что-то стекало, все то черное, что захватило его мозг, весь бесконечный поток мыслей и криков и воспоминаний, из-за которых, из-за которых он не мог спать, и он был бесполезен, он был бесполезен даже в том единственном, что умел, что умел хорошо, в чем он был талантлив, а теперь, теперь он сидел рано утром перед листом бумаги, с карандашом в руке, и он не мог заставить себя ничего, ничего нарисовать, и Фрэнк, Фрэнк был свидетелем его бессилия, его провала, его неудачи, Фрэнк, медленно подходивший к нему, и он почувствовал его прикосновение на задней стороны его шеи, руки Фрэнка, вокруг его плеч, Фрэнк, он поцеловал его в висок, и Фрэнк сказал ему:       — Пойдем спать, Джи, пожалуйста. Пойдем…       И он позволил Фрэнку себя увести. Он позволил Фрэнку держать себя, рука Фрэнка, вокруг его талии, ладонь Фрэнка, слабо давящая на его живот, и он шел, еле переставляя ноги, босые шлепки вдоль, и спальня была темной, он мог различить в черноте очертания одеяла, и он забрался на кровать и лег на бок, и Фрэнк, Фрэнк сделал то же самое, он лег к нему лицом.       Он чувствовал на своей правой щеке легкую щекотку, дыхание Фрэнка, и он натянул одеяло повыше, до подбородка, и Фрэнк сделал то же самое, его голое колено столкнулось с его, он спал в пижамных штанах, пижамные штаны, которые он теперь носил, не снимая, штаны с пятнами кофе в самых неожиданных местах, и иногда он тер их пальцами, въевшиеся пятна, потемневшие пятна, и он не хотел от них избавляться.       И Фрэнк сказал ему:       — Я могу взять отгул сегодня, — он придвинулся ближе, и теперь ему было тепло, слишком тепло, ему было жарко, это тошнотворная удушливая жара, соленое, слезы, щиплющие ему глаза, и он несколько раз моргнул, чтобы избавиться от них, и он был рад, что в комнате было так темно, и Фрэнк не видел его, и он не видел Фрэнка, он смотрел в непонятное и густое, то, что при свете было Фрэнком, то, что сейчас говорило, говорило голосом Фрэнка, то, что шло на непонятные жертвы, ради него, и он издал звук, звук, вибрирующий и стонущий, где-то в глубине его груди, и это заставило Фрэнка прижаться к нему, голова Фрэнка, волосы, разметавшиеся по подушке, — я могу взять отгул сегодня. Я останусь с тобой, ладно? Мы проведем весь день вместе, только ты и я, хорошо? Целый день, и мы будем заниматься всем, чем хочешь.       Фрэнк, его лицо, широко раскрытый рот, и эта безумная улыбка, и он целовал его в щеки, и в нос, и в веки, он целовал его в лоб и в висок, он целовал его, пока Фрэнк смеялся под ним, пытаясь выбраться, господи, Джерард, господи, слезь с меня, и его пальцы, его пальцы смогли забраться под футболку, и он чувствовал движение, движение мышц живота, мышцы живота, которые сводило от смеха, и Фрэнк смеялся, и он поцеловал его в губы, его язык, и холодное, кольцо в нижней губе, нижней губе Фрэнка, и он лег ему на грудь, ладонью вдоль сердца, и он чувствовал сердцебиение под своими пальцами, живое, постепенно успокаивающееся, и Фрэнк перебирал волосы, его волосы, пальцы, нежно путающиеся в его волосах, живое, он ощущал себя живым, живое, он был живым, он был живым, он был…       — Джи? Ты слышишь меня?       И сейчас, лежа в постели, ноябрьским утром, он не знал, был ли он живым.       Он не знал, что значит.       Что значит быть живым.       Держа его лицо в своих ладонях, прижимаясь своим лбом к его лбу, Фрэнк говорил ему, и он слышал в его голосе хрупкое, мелкая крошка стекла, и ему было больно, каждое слово, слово, произнесенное Фрэнком, осколки, колющие подушечки его пальцев, и он чувствовал жгучее, красное поверх белого, его лицо, и его лоб был влажным, от пота, и щеки Фрэнка были влажными, от слез, и Фрэнк сказал ему:       — Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? Ты же знаешь это?       Он не помнил Фрэнка плачущим.       Он не помнил, когда в последний раз видел Фрэнка плачущим.       Он не помнил, что значит плакать, и он не помнил, что значит любить.       Фрэнк сказал ему:       — Я не переживу, если с тобой что-то случиться, Джерард.       И он не смог ничего ответить.       И он не смог.       Меня зовут Джерард Уэй, и я мертв, и я…       И он вытянул свою руку, левую руку, перед собой.       Он достал ее из-под одеяла, его ладонь была слегка теплой, и его рука, его рука была белой, его рука, освещенная, ноябрьским утром, он слышал гул, живое, кипение снаружи, суматошное движение, разнообразие, красок, лиц, чувств, если я чувствую, значит, я существую, это он прочел в сборнике какого-то писателя, неудачника-алкоголика, если я чувствую, значит, я существую, сборник был о стопках и об отчаянии, и о крушении, столько чувств, шершавая обложка, сколько времени эта книга была у Фрэнка, эта книга, эта книга принадлежала Фрэнку, пометки, сделанные карандашом, напротив абзацев и в уголках страниц, мелкие бусинки, буквы, фразы, написанные Фрэнком, выводы, сделанные Фрэнком, выводы из книги, из этого сборника, подчерпнутое, он не помнил, о чем читал, он не помнил, что значит читать,  он прочел целое предложение, целый абзац, целую страницу, целый рассказ, и шрифт, шрифт такой четкий, такой громоздкий, слова смазывались, и его пальцы были грязными, черное поверх белого, и он тер подушечку указательного о подушечку большого, звук этого трения, скрипящий звук, он подумал о только что вымытых ладонях, ладонях, под струей теплой воды, и он густо намыл бы их, ладонь о ладонь, снова, этот скрипящий звук, звук очищения, я становлюсь лучше, не забывая о прошлом, я становлюсь лучше, позволяя себе отпустить все то, что было раньше, я чувствую, я существую, если я существую, то это значит, то это значит, что я…       Это значит, что я живой.       И он вытянул левую руку перед собой, левая рука, и вдоль внутренней ее части, не слишком длинная, не слишком короткая, полоса, его прошлое, его последствие, нет, это было не последствие.       Это констатация того, что он действительно, он действительно сделал это.       — Я не переживу, если с тобой что-то случится, Джерард, — сказал Фрэнк, и он не смог ответить на это, тогда, он не сможет ответить на это, сейчас, ответ, Фрэнк получил свой ответ.       Он смотрел на этот ответ.       Неровный, уже успевший побелеть, шрам, и он, он смотрел на него, и ему не хотелось дотрагиваться до него, иногда он трогал его, щупал его, проводил пальцем, указательным пальцем от начала до конца, иногда он давил на него, он давил на него, и его кожа краснела, и его палец был напряжен, и ему было больно, если я чувствую, значит, я существую, если я существую, значит.       Его существование, причиняющее боль, другим, участвующим в его существовании.       Он вскрыл себе вены, вены на левой руке, сидя на полу, в ванной комнате, в ванной комнате, его и Фрэнка, в квартире, его и Фрэнка, он вскрыл себе вены, не думая о Фрэнке, и о Боге, и о грехе, и о последствиях, если я не думаю, значит, я не существую, если я не чувствую, значит, я, но он чувствовал, он чувствовал острие лезвия, и он чувствовал боль, сковывающую его руку, и он чувствовал, как хлынула кровь, и он чувствовал головокружение, и он чувствовал приливы, тошноты, и он слышал голоса, вода, писк его воспоминаний, все оно слилось воедино, и его конечности, его конечности такие холодные, и он представлял свое белое лицо, белое лицо, белый костюм, они похоронят меня в черном, и Фрэнк будет в черном, черные брюки, белая рубашка, черный пиджак, черные носки, черные туфли, меня зовут Джерард Уэй, и теперь я мертв, меня звали Джерард Уэй, меня звали Джерард Уэй, меня звали, его звали, его…       И мать Фрэнка сказала ему:       — Значит, ты и есть тот грязный извращенец, который сделал из моего сына педика.       Он сидел за столом, в доме, принадлежавшем матери Фрэнка, он сидел за столом, небольшим кухонным столом, перед ним стояла тарелка с печеньем, печенье, которое приготовила мать Фрэнка, и он сидел за этим столом, рядом с Фрэнком, напротив них — мать Фрэнка, она смотрела на него и улыбалась, ее губы, растянутые в вежливой и приветливой улыбке, и в его руке застыла кружка с чаем, и он не улыбался, и он не знал, что сказать, раньше, раньше, тогда, когда он был, я существую, он бы сказал нечто, нечто саркастическое, он бы обнял Фрэнка, одной рукой, за шею, он бы прижался губами к губам Фрэнка, этот поцелуй, на глазах матери Фрэнка, меня зовут Джерард Уэй, он бы сказал, смотря матери Фрэнка в глаза, смотря в ее лицо, это праведное, искренне верующее, лицо, лицо, в которое всю свою жизнь смотрел Фрэнк, она не принимает меня, Фрэнк говорил ему, она не принимает меня, и иногда я не хочу, не хочу принимать ее, но я люблю ее, она моя мать, я люблю ее, поэтому, меня зовут Джерард Уэй, и я…       — Ты идешь против Господа, Фрэнк, это противоестественно, это гадко, ты совершаешь грех, ложась в постель, ложась в постель с этим…       И Фрэнк толкал его в спину. Он толкал его в спину, и он слышал, как Фрэнк кричал что-то, он кричал что-то своей матери, он отвечал ей, он отвечал ей за них, за них обоих, Фрэнк толкал его в спину, к двери, к выходу, и они вышли, и Фрэнк схватил его за запястье и потянул машине, они сели в машину, и Фрэнк завел мотор, и его мать все еще стояла на крыльце, пряди волос, облепившее ее лицо, и она стояла с приоткрытым ртом. C разочарованием, отчаянием, бессилием, она смотрела, как Фрэнк заводил машину.       Как Фрэнк уезжал, вместе, вместе с ним. Фрэнк уехал, вместе с ним, Фрэнк остался, вместе с ним, и она сказала, что это грех, ложиться, ложиться в постель вместе с, грязный извращенец, и что она сказала про то, что она сказала про то, что он сделал, поделился ли Фрэнк с ней, об этом, что она ему сказала, что она могла бы ему сказать, что она могла бы, и что Фрэнк, мог бы, что Фрэнк мог бы, что Фрэнк…       — Черт…       Потным. Он был потным, и ему было приятно, член Фрэнка, внутри него, ладони Фрэнка, сжимающие его бедра, белые бедра, красные отпечатки, пальцев, пальцев Фрэнка, которые он увидит уже после, после того, как все закончится, и он пойдет принять душ, Фрэнк двинулся, и он схватился за его плечи, он поцеловал Фрэнка в уголок губ, и он чувствовал улыбку, улыбку Фрэнка, он чувствовал ее с закрытыми глазами, скрип кровати, вздохи и стоны, его или Фрэнка, и Фрэнк дернулся, и Фрэнк напрягся, я скоро кончу, он подумал, я скоро кончу, рука Фрэнка, на его члене, и он водил ей, вверх-вниз, все быстрее и быстрее, я скоро кончу, Фрэнк, он скоро, Фрэнк, и он зарылся лицом ему в шею, влажное, поцелуй, оставленный Фрэнком, на его голом плече, горячее, внутри него, сперма Фрэнка, Фрэнк кончил, и он подумал, что скоро, я скоро, я почувствую, я чувствую, значит я, значит я, его собственная сперма, на его животе, животе Фрэнка, и Фрэнк смотрел на него, Фрэнк смотрел на него, и он слабо улыбался, и Фрэнк сказал ему:       — Я скучал по этому.       Фрэнк сказал ему:       — Я скучал по тебе.       Я скучаю по тому, что было раньше, я скучаю по тому, тому времени, где я был, где я был счастлив, прошлое, был ли он действительно, действительно счастлив, был ли он действительно, действительно жив, такое смутное, он нахмурился, такое смутное понятие, моя рука, мои пальцы, мое тело, и он положил руку себе на живот, его рука, и бурление под ней, ему хотелось есть, он может встать и поесть, он может встать, потому что он жив, он может встать, он может, конечно, он может, заставить себя, Майки заставлял его пойти к врачу, Фрэнк заставлял его пойти к врачу, уговаривать, ты не ребенок, ты больше не ребенок, ты взрослый человек, если ты не хочешь, если ты не желаешь, то никто, никто не будет…       Никто.       Он был: никто, лежащий в постели ноябрьским утром, сомневающийся в собственном существовании, думающий, о сомнениях, сомнения о существовании, сомнения о жизни, сожаления о неисполненном, разочарование, в себе, меня зовут…       Но его никто не звал.       Его никто не звал, в комнате было тихо, и внутри, внутри него было тихо и сухо, и ему не было больно, ему не было больно, он сделал вдох. Он сделал вдох и перевернулся на бок, подушка, принадлежащая ему и пахнущая им, он уткнулся в нее носом и зажмурился. Звук мотора, прозрачное, золотистое сквозь, свет, и под его закрытыми веками яркое, он зарылся лицом в подушку, разноцветные пятна, разноцветное, окружающее, жизнь, существование, разноцветное, и этого…       Этого было недостаточно.