О смерти и бессмертной любви

Гибкую иву ветер не сломает.

      — Мэй!       Такао различил ужас во взгляде друга. Словно за миг до тот уже знал, что произойдёт.       Голос Кадзу заглушил взрыв. Крупный осколок взрыл землю рядом с кицунэ. Время замедлилось, и колдун видел, как на мгновение каменная глыба замерла. Затем завалилась, похоронив под собой Мэй...       Кадзу сорвался с места.       Пока время набирало скорость, Такао успел заметить рэйки, ринувшегося к синоби. Но наперерез бросился Хван Одзаки, и дзёнин заставил себя обратить внимание на ближайших ёкаев.       Когда Йоко Наён, не спеша с героической смертью, стала звать отступать к воротам дворца, Такао позволил себе бросить быстрый взгляд в сторону пруда. Сатоши рывком заставил Кадзу подняться и несколько шагов почти тащил его. Но затем Кадзу отвернулся от камня и даже обогнал другого синоби. Такао знал, что позже, без посторонних (а дзёнин надеялся, что они доживут до этого позже), друг развалится на осколки, как вдребезги разбитое каменным обломком сердце. У самого колдуна на душе было тяжело, а с тем, что Мэй значила для Кадзу...       Поравнявшись с другом, Такао бросил на него взгляд. В тёмных глазах ниндзя словно не осталось жизни, холодный мрак клубился в них.       Если бы только Мэй могла выжить...       Рассвет они встречали обессилевшие и разбитые. Победа горчила бесчисленными смертями, и особенно — смертью кицунэ.       Попросив ронина приступать к поиску они, Такао решил найти друга. Во взгляде Араи были понимание и печаль, но он кивнул, не сказав ни слова.       Дзёнин даже не сомневался, что найдёт Кадзу поблизости с тем местом. Синоби стоял в галерее, из которой ночью они пришли в сад ирисов. Прислонившись головой к деревянной опоре, друг смотрел пустым взглядом туда, где обломок Врат похоронил под собой Мэй. Что видели его глаза?       Столько, сколько выпало на долю Кадзу, не каждый переживёт. Но он пережил и не сломался. Потерял семью, дом, свободу; убивать научился раньше, чем практически любой синоби, а ведь многих из них это ремесло ожидает с рождения... И даже тогда Кадзу нашёл в себе силы помочь прежнему дзёнину, вырвать свою свободу из мёртвой хватки Белой арены. А главное — тяжёлая судьба не убила не только Кадзу, но и человека в нём. Но сможет ли он справиться с гибелью той, в чьи тонкие руки вверил израненную душу?       Ни слова не было сказано об этом между друзьями и соратниками, никто не посмел озвучить то, что знал каждый из бывших здесь. Такао положил руку на плечо названного брата.       — Нужно вытащить её, — почти беззвучно произнёс Кадзу.       Колдун молчал, с горечью глядя на друга, но синоби упрямо не оборачивался. Может, оно и к лучшему — в итоге решил Такао. Он и сам вряд ли выдержит надтреснутый взгляд. Да и нет в дзёнине сил убивать едва ли не напрасную надежду, которая удерживает Кадзу от того, чтобы сломаться окончательно.       — Я попрошу Хвана найти людей, которые помогут.       Сатоши прав в том, что Кадзу и в обычном состоянии вызывает у простых людей ужас. А уж сейчас ему лучше вовсе лишний раз не приближаться к и без того напуганным слугам и управляющим. Оба ниндзя понимают это, и Кадзу не спорит.       Такао сжал плечо друга и, не в силах чем-то помочь, оставил его.       К вечеру того дня удалось отыскать несколько они среди воинов и слуг. Процесс не ускоряла нехватка надёжных людей, способных помочь, но ни колдун, ни ронин ни разу не заговорили о том, чтобы позвать на помощь Кадзу или Сатоши, оставшихся в саду. Хван Одзаки же и так присоединился к поискам, как только договорился с управляющими. Хонг спал, а Сино-Одори не могла попасть в заблокированный дворец.       Такао показалось, что Сатоши возник из ниоткуда, когда тот подбежал к нему и с горящими глазами выпалил:       — Она жива!       Кадзу указал на дзёнина и ронина.       — Эти двое несколько суток не спали.       Про себя Такао горько усмехнулся. Никто из них не скажет Мэй, что сам Кадзу глаз не сомкнул, пока не услышал, что кицунэ выживет.       Глубокие тени, залегшие под глазами синоби не сошли за без малого сутки сна. Выглядел Кадзу потрёпанным, но тёмные глаза горели. До поздней ночи он просидел в беседке, пристально вглядываясь в темноту. Такао отчётливо различал формирующийся в голове друга план по одному только внимательному взгляду.       К Мэй не пускали.       В конце концов, когда нетронутый чай остыл настолько, что пить его было бы невозможно, даже если бы Кадзу всё-таки притронулся к чашке, дзёнин не выдержал.       — Иди.       Друг резко обернулся. Он смотрел на Такао недолго, вскоре кивнул и, уверенно поднявшись, бесшумно покинул беседку. Кадзу слился с тенями, только шагнув из круга света фонарей.       Почти сразу появилась Сино-Одори с чайником. Опустившись напротив дзёнина, ёкай заговорщически зашептала:       — Кадзу пошёл к Мэй?       Такао неясно хмыкнул. Обитательница гор налила чай ему и себе.       — Давно пора, — убеждённо кивнула она, не получив ответа от колдуна. — И зачем люди делят потребности на всякие "хочу" и "надо"... Только жизнь усложняют себе.       Когда план сладили и неоднократно проговорили, Йоко Наён отправилась посветить в него самураев из сотни; Араи ушёл к Кирин. Такао предложил Сатоши пойти проветриться, и тот, пристально взглянув на двух других синоби, позволил себя спровадить.       Они долго молчали. Кадзу прикрыл глаза и слушал шелест голых ивовых ветвей. Дзёнин вглядывался в непроницаемое лицо друга.       — Что думаешь? — наконец спросил Такао.       — О чём? — намеренно оттягивая ответ, уточнил Кадзу. Он понял, что друг хочет обсудить, ещё тогда, когда колдун не успел даже ничего сказать Сатоши, а только посмотрел на него.       Такао молчал, крутил в руках пустую чашку и не решался ни заговорить, ни подлить себе чай.       Мог ли он представить такое положение дел, когда на пороге вместе с отцом появился молчаливый мальчишка? Что сам Такао станет дзёнином, и под его руководством клан возьмётся за заказ кицунэ на того, кому подчиняются рэйки? Что Кадзу буквально принесёт в клан гейшу, за сочувствие к матери которой была вырезана его деревня, и полюбит её? Да одно то, что они, не скрываясь, будут сидеть в императорском саду, показалось бы начинающему колдуну безумием! А теперь, называя всё своими именами, Такао не понимает, как судьбы могли сплестись таким образом. Но есть ещё важный нерешённый вопрос.       — Если Мэй решит остаться, что ты будешь делать?       Кадзу внимательно смотрит на дзёнина. Такао знает: друг видит всё, что он думает по этому поводу. Что бы Кадзу ни выбрал, Такао примет любое его решение. Но он хочет знать.       — Что за жизнь здесь? — угрюмо произносит Кадзу.       — А как ты будешь без неё? — Такао чуть подаётся вперёд и заглядывает другу в глаза.       Всё, что происходило с Кадзу после того, как Мэй оказалась похоронена под осколком Врат, дало ясный ответ. Синоби стискивает зубы и прикрывает глаза. Щека дёргается. Дзёнин знает, что друг мечется между кланом, ставшим ему домом и семьёй, и Мэй, дарящей покой израненной душе.       Для Кадзу это выбор не между долгом и любовью. Нет, если бы было так, то он уже нашёл бы компромисс. Но это не рынок, покой на покой не выменяешь. Это выбор между теми, кому Кадзу в равной степени предан. Но такая постановка вопроса даёт Такао надежду, что друг не так далёк от того, что хочет сказать ему колдун.       — А как она будет без тебя?       Оба вспоминают, что произошло во дворце сёгуна. Такао видит это по помрачневшему взгляду Кадзу.       — Вместе вы можете намного больше, чем сами подозреваете. — Такао пожимает плечами. — А если что-то пойдёт не так, то двери клана всегда открыты. Для вас обоих.       Кадзу долго смотрит в светлые глаза колдуна, затем ухмыляется и, опустив голову, качает ей.       — Зачем уговариваешь, волшебный?       Уголки губ Такао приподнимаются. Он наконец наливает себе чай и не спеша делает глоток, наблюдая за бродящим в отдалении и косящимся в их сторону Сатоши. Затем переводит взгляд на друга.       — Чонган сказал бы, что больные одной болезнью симпатизируют друг другу. — Такао замолкает, но задумчиво продолжает. — Одна история вас вдребезги расколола... — Помолчав ещё какое-то время, колдун ловит беспокойно блуждающий взгляд Кадзу и говорит так спокойно, как может. — Хочу, чтобы ты знал: если Мэй всё-таки выберет остаться, то перед тобой будет выбор не между ей и кланом. В первую очередь, это выбор того, на что ты готов пойти с ней.       Молчание тянется не долго. Кадзу вздыхает, закрывает глаза и потирает лицо.       — На край света.       Такао улыбается.       — Хотя я сомневаюсь, что Мэй выберет это, но за клан не переживай. На кону будет не успех заказа или контракт, а ваши жизни.       Кадзу посмотрел на друга и усмехнулся, поддразнивая.       — Мудрый дзёнин.       — Это должен был говорить я тебе. Но ты поддержал моё решение. И я поддержу любое твоё.       Ответом служит глубокий долгий кивок. Оживающие ветви ивы зашелестели на ветру распускающимися листьями. Напрасно привратница называла любовь жалким чувством. Оно оказалось дольше жизни и выше смерти.