liar

      

      ✦༺༻✧༺༻✦

      Все, что делает Рери, он делает с размахом: с размахом о себе заявляет, с размахом целится по лицу — всегда правой ногой, — с размахом бросается в бой и пожирает силы куувяки: по-варварски жадно, сытно, обглодав источник до костей; да и тех не оставив. С размахом Рери врывается в своеобразное движение жизни кукольного региона на таком же кукольном континенте, способный перевернуть его вверх дном по щелчку пальца… И с размахом делает это, прижав большой к безымянному.       С размахом Рери швыряет себя вперед, готовый врукопашную сразиться с Небесным Порядком — и его одолеть, уж тут без сомнений, — и он же, Рери, с размахом сотрясает до основания судьбу одного ратника, чья рутина — тише самого туманного места на его же собственном кладбище размером с карман.              — Как же они мешаются, твои чертовы волосы.              Ах да, и это тоже: Рери с размахом сворачивает длинные волосы в хвост, перетягивает через кулак и тянет назад. Хрипнув, Кирилл бьет по рельефному плечу — больше инстинктивно, чем из желания навредить — запрокидывает голову и обтекает тугой ствол, увлекая его глубже в собственное нутро. К нему он притирается изнутри, соскальзывая задом вверх-вниз, и поджимает пальцы на ногах. Поджимает стопы, подавшись немного вперед.       Прогибается в пояснице.       — Так лучше.       Рери давит ему на спину: властно, с нажимом, граничащим с переломом в трех местах. Не будь Кирилл альвом, быть может и сломался бы — и отделался легким испугом, благополучно испустив дух, — но его так запросто не сломаешь, не перекрутишь ему глотку у основания. Осознание этого, кажется, лишь подливает масла в огонь; хотя куда больше, огня и без того так много, что еще чуть-чуть — и Рери сожжет все семь королевств дотла. Флинс молча закусывает губу.       Вонзает клыки.       Кусает до крови.       Делит выдох пополам, еще пополам, измельчает его на молекулы, что испаряются в новом рывке дыхания. Движимый собственной одержимостью — Одержимостью с заглавной, ведь у Рери, дери его Бездна, все с размахом, — Грешник двигается быстрее, грубее и резче, из-за чего грань между сексом и поединком становится тоньше волоса, выдернутого из прически.              — Ах, черт.              Пара темных волосков ныряют к взмокшим бедрам. Рери отпускает сымпровизированный хвост, ударяет Флинса по ягодицам — звонкий шлепок, возложенный к алтарю скоропалительной злобы — и, царапнув когтями, прижимает ажурное тело к себе. Зарывается носом в шею.       Выдыхает в нее, трахая ратника глубже — и чем дальше его принимает это волшебное тело, чем горячее кажется собственный пах, тем сильнее ему хочется обладать Флинсом.       Очередная грань его вожделения, если хотите.       Один из оттенков невыносимого желания и жажды силы, которых у него, скромного мальчика на побегушках, отродясь не было в жизни в Каэнри’ах — и не появилось бы, не обернись все так, как обернулось.              Ах, чертов король.       Чертова луна.       Чертовы альвы, способные очаровать, поманить пальцем, увести за собой; подбирают поначалу куски твоего сердца, сдобренные ядом пятисотлетней выдержки, и таскают с собой, словно так и должно быть. Затем вытаскивают их, рассматривают на просвет, взвешивают на ладони. Оценивают. Касаются языком, пробуя на вкус, водят сухими губами и гладят, гладят, гладят своими тонкими пальчиками, — а ведь Рери чувствовал каждое прикосновение к кристаллу как к своему телу.              — Черт, Флинс…              Жар, способный вскипятить артерии, Грешник ощущает как никогда. Придерживая альва за талию, он слегка наклоняет назад бескровный корпус; под этим углом член проникает глубже, и Флинс, зажмурившись, начинает подрагивать. Мелко-мелко, как скудно моросящий дождь; рот у него приоткрыт и дрожит, дрожат напряженные плечи, бедра и пальцы. Рери все удивляется, до чего крохотные у ратника руки — и до чего они сильные; до чего больно способны ударить эти миниатюрные ладони — и до чего сильно могут сдавить горло они же, выделанные с изыском.       — Такой худой… — Вдруг произносит Грешник, ощупывая колдовские изгибы Флинсовой талии. — Не понимаю, как ты, такой щуплый и маленький, умудряешься противостоять мне почти на равных. В одиночку. Всегда.       — Я альв, не забыл?       — Этого недостаточно. Того, что ты альв.       Кожа к коже. Кирилл чувствует его кожа к коже, чувствует свинцовое дыхание на плече и волосы, налипшие к губам, стоит Рери наспех его поцеловать. Задом Флинс склеивается с низом мускулистого живота; смазки так много, что она, тягучая и вязкая, холодит мякоть бедер вперемешку с испариной, которой также в избытке.       Задержав лицо Рери в ладонях, Флинс убирает назад его волнистую челку:       — Значит, ты мне поддаешься.       Смотрит в глаза, налитые кровью сотни, тысячи убиенных, и облизывается:       — Ты только и делаешь, что… что лжешь мне.       — Ха. Поддаться тебе? Никогда.       — Ты… м-мм. — Флинс прижимается к нему вплотную, проскальзывает стволом вдоль мышц живота, оставляя на черной перевязи капли предэякулята. — Ты лжец, Рери, поэтому твое никогда я интерпретирую как всегда… С твоего позволения.       Приблизившись, Рери тычет кончиком носа под чужое ухо и усмехается, пряча усмешку между влажной шеей и длинными волосами цвета сливы:       — Паршивец.       — Под стать тебе, — Кирилл прикрывает глаза. — Не буду же я милым и учтивым с тобой, верно?              Стертые колени саднят, а в комнате так душно, что перестук сердца душит Флинса прямо под горлом. Тесный маяк и ему-то поджимает в плечах, а что говорить о Рери; Рери, которого он седлает, которому сдавливает шею локтями и на которого глядит сурово и возбужденно.       Распаленный и взвинченный, Кирилл приподнимает голову. Перемещает вес на теплый пах, упирается руками в голую грудь: хочется ткнуть в нее носом, поцеловать и укусить, но Флинс лишь выдыхает.       Медленно, осторожно.       Островки дыхания, выкроенные по лекалам такого же острова на краю бесконечного моря. Возникнув посреди желтушного света, Кирилл выпрямляется и пытается вспомнить: какого черта он делает? Какого черта он позволяет ему всякий раз одерживать верх и делать, что вздумается? Флинс не помнит, чтобы прикладывался виском к половице, чтобы падал у порога в хмельной горячке, соскальзывая с плеча проводившего его Варки, или сваливался на пол, устав от бесконечных отчетов.       Не помнит, чтобы ударялся головой настолько, чтобы в химии мозга что-то поменялось, перекрутилось, начало воспроизводить все задом наперед; чтобы вся наружность мира оказалась наизнанку, искаженная, отраженная в кривых зеркалах.              Пустая ярость чешет Флинсу язык. Горчит на кончике, связывая плоть у корня; ему хочется зашипеть на Рери, хочется швырнуть в лицо что-нибудь вроде ненавижу — ржавый штырь в румяную полость вместо сердца, — но Кирилл молчит.       Сказать по правде, он и не ненавидит его, хотя лично ему есть за что: как минимум за ложь, за убийство достойного человека, которого Кирилл при других обстоятельствах мог бы посчитать своим отцом. За гнусный трюк — убил-то его Флинс, только Флинс фальшивый, эрзац-псевдо-Флинс, — и за то, что трюк этот едва не окончился расправой над невиновным. Рери тот еще ублюдок, если подумать, раз не гнушается использовать Кирилла, использовать его внешность, имя и какой-никакой авторитет, чтобы разыграть собственную карту; вот только сноровку он растерял, карта все же выскользнула из рукава прямо в грязь, где ее затоптали да забыли спустя время. И да.       У Кирилла более чем миллион оснований, чтобы ненавидеть и презирать Одного из Пяти — не только за себя, но и за остальных, — однако ратник не ненавидит и не презирает.       Хочет придушить да покончить со всем этим, но не более. Примеряет ладонь к горлу, что вполовину не вмещается в миниатюрной пятерне, но не более. Рери злит его и раздражает, но у Флинса мускул на лице не дрогнет: он никогда не отличался экспрессией — ни в прошлой жизни, ни в этой, — и Рери не станет исключением… не станет ведь?              Ладно. Кирилл уже не уверен.       Вернее, Кирилл был уверен пару часов назад, но не уверен сейчас, когда вовсю седлает Грешника. Когда сознание у него плавает где-то в похотливым дурмане, а пальцы склеиваются с каменными мышцами, прикипают к ним, вживляются в отравленную плоть.       Флинсу жарко, невыносимо жарко и влажно; он задыхается, подбрасывая свое тело на жилистом члене. Может, дело вовсе не в ударе головой, а в латентной злобе, вдруг обратившейся в похоть, (или же похоть была в нем изначально?) из-за которой Флинс отвечает ему взаимностью? Под шквалом неумолимых, жгучих чувств кто угодно бы преклонил колени.       Да и Кирилл, в конце концов, их не лишен.              Он ловит воздух ртом. Напоминает рыбу, выброшенную на отмель; Флинс дышит мелко и часто, судорожно, словно вот-вот задохнется.       От смерти ратника отделяет три, два, один рывок дыхания, нулевой — и все. Конец мучениям, конец страданиям, позору и одуряющему вожделению, из-за которого сам не свой… хотелось бы, но это слишком легко. Флинс так запросто не отделается, он это знает: дважды в одну реку не войдешь, — а в свою могилу тем более, — и если однажды ему удалось обмануть судьбу, запечатав себя на безлюдном острове, то это не значит, что так получится вновь. Всевышние поблажек не делают, обвести вокруг пальца себя не позволят, и раз на Флинса у них особые планы, так тому и быть.              Иногда он правда — не кривя душой — чувствует себя марионеткой.       Марионеткой в божественных руках. В руках Рери.              Рери, с которым он то возносится к небесам, спрятанным за пыльными потолочными балками, то падает вниз среди плотной неподвижности; пинает бегло скинутые сапоги, елозит левым коленом по собственной рубашке. Механизм повторений и ускоренных фрикций дают крепкие удары под дых; дело доходит до учащенного сердцебиения и напряжения, тоненькой леской стянувшей Кирилла от горла до паха. Его будто насаживают на собственную похоть, — и Рери, рыкнув, вбивается в тощий зад, желая его обладателя еще больше.       Он распален так, что у него впервые краснеют щеки.       Его лицо — симпатичные черты, изрытые глубокими рытвинами шрамов — замирает, замирает дыхание. Секунду-другую Грешник не дышит; Флинс душит его локтем, наспех вспоминает молитву за упокой (жаль, не пригодится) и обширно, до крови царапает широкую спину, едва Рери, намертво зафиксировав ратника, обильно изливается внутрь.       Зажмурившись, Кирилл переводит дух. Его заалевшие ягодицы с трудом отклеиваются от таких же розовых ляжек — грубая кожа в просвете между повязок, дурацкая мумия — и Флинс, пихнув Рери в плечо, слезает с него.       — Раздражает, когда ты так делаешь.       В ответ — усмешка. Кирилл рассматривает ее мгновение-другое, и ему хочется выпить.       Кирилл ощущает, как между бедер у него липко, и ему хочется выпить.       Кирилла жжет похабная заполненность, раздраконившая желание ощутить еще больше, и ему тоже. Хочется выпить.              Набросив на плечи халат, Кирилл уходит на кухню. Халат этот — подарок магистра, наряд из далекой восточной страны: добротный черный шелк, расшитый золотистыми журавлями, журавль — птица счастья, Флинс, сложишь тысячу таких из бумаги, загадаешь желание и оно исполнится. Ах, было бы все так просто.       Магистр ордена рыцарей, а такой балбес.       Флинс кусает губу. Обычно Рери исчезает так же быстро, как появляется; раз — и нет никакого движения, лишь чахлая темнота да опустошенность, но не сегодня. Сегодня Рери тащится за ратником, подпирая макушкой потолок, и садится за стол. Складывает руки на груди.       Смотрит сосредоточенно, сурово.       Не будь он Одним из Пяти, оголтелым безумцем, проклятым Небесами и благословленным Бездной, сошел бы за мужа, вернувшегося домой в дурном настроении. Кипа отчетов, с начальством разлад; в любовных делах все с переменным успехом, а еще эта хроническая усталость и подъедающие сомнения, но в чем — пока непонятно…              Капризный провал в памяти играет с ратником злую шутку; помрачнев, Флинс отворачивается, разглаживает пудовый шелк на груди. Ведет ладонью левее — где сердце, — еще левее, соскальзывая кончиками пальцев по теплой коже: три, два, один. Вот здесь.       Кирилл замирает, сверяется с учащенным пульсом. Дурацкая животворная мышца.       Кусок мяса жизненно важной ценности. Непоколебимое обычно, — а Флинс перманентно спокоен, как штиль — и так содрогается, стоит ему войти в резонанс с этой чертовой аурой. Флинс наливает себе в стакан, дно узкой бутылки глухо бьет по столешнице, и в придушенном стуке ратник угадывает невесть откуда взявшееся сострадание. Оно жалит ближе к загривку: жарко, удушливо.       Сострадание ли? Или что-то еще?       Ратник не знает, не знает.       Сердце становится не по размеру груди, готовое вот-вот раздвинуть ребра. Помахивая стаканом, Кирилл рассматривает плещущееся внутри озерцо огненной воды. Он волнуется.       Не отнимая ладони от сердца, Флинс думает о Рери, о его человеческом начале: трогательно-невинном в своей уязвимости и страшно алчном, жадном до власти; причем власти не абы какой, а взятой из неисчерпаемого дьявольского источника. Ратнику любопытно: у Рери ведь тоже было сердце, было где-то здесь, было когда-то давно, но все же оно было, билось ровно для остальных и чуть сбивчиво, трепетно — для кого-то особенного.       Флинс прокусывает губу до крови. Снова.              — Что, хочешь выпить со мной? — бросает из-за плеча, мазнув кончиком языка по кровяной капле. И добавляет уже на альвийском:       — Можешь уйти. Я не буду драться сейчас.       — Я и не собирался.       Кирилл хмурится; Рери весь — очерствелый излом с гневом, прикипевшим навечно, и его помешательство, его навязчивые идеи и маниакальный мандраж отчасти передаются Кириллу, хотя если он и злится, то не только поэтому.       — В следующий раз я проткну тебе горло копьем, — отзывается, поигрывая с напитком в стакане. — Недавно я промахнулся, но теперь знаю, когда и как тебя ударить.       — Ну надо же... Поздравить тебя или пока рано?       Кирилл молча наливает себе водки: в два раза больше, чем обычно вливает в себя Варка, а этот громогласный мондштадтец, от чьего смеха приятно согревает внутри, не дурак выпить. Задержав дыхание, Флинс осушает сто грамм одним залпом. Немного подумав, полирует их очередной соткой.       Жмурится, облизнувшись. И оборачивается:       — Ты все еще здесь? — Его голос придушенный, хриплый; горло вяжет острым спиртовым крючком, насаживает на него гортань. — Может, мне все-таки проткнуть тебе глотку сейчас?              На альвийском Флинс говорит только в трех случаях: когда распаляется, когда произносит молитву за упокой и когда выпивает больше обычного. Двух пунктов из трех более чем достаточно, чтобы окончательно перейти на родной язык, но человеческая речь — последнее, что способно удержать его сейчас в этом мире, в этой реальности, в этой оболочке и на этом маяке, где он одновременно желает и не желает находиться. А Рери все ухмыляется; даже непривычно видеть его таким.              — Попробуй.              Он единственный, Архонты, единственный, кто способен довести Кирилла до точки. Из-за кого водная гладь идет рябью как после пущенного по ней камня. Из-за кого Кирилл скрипит зубами и стреляет молнией из-под ресниц. Буквально: мрачнеет на долю секунды, и только глаза порождают белый колючий высверк. Размахивать копьем в каморке метр на метр затея так себе, поэтому Флинс хватает со стола нож. Тот самый Флинс, чей покой нерушим, как мантра монаха.       В чьем ангельском терпении и выдержке не сомневаешься. Непоколебимый и непокоренный, как верхушка айсберга.       Тот самый Флинс, галантный и сдержанный, посмеивающийся с шуток друзей и готовый отшутиться сам, он хватает нож, зная, что этот унылый кусок железа бесполезен против него; даже дюжина, сотня, миллион ножей со всего Тейвата бесполезны против Него. Но тот самый Флинс, кто в любой ситуации сохраняет здравый рассудок, кто любит повторять про терпимость к многогранной человеческой натуре, он хватает нож, подходит к Рери и останавливается, крепко сдавив рукоять.       Заостренные костяшки белеют под туго натянутой кожей.       — Ну?       Рери запрокидывает голову.       — Давай, попробуй.       Алые полости между перевязью бинтов злорадно скалятся вместе с их обладателем; его клыки, его губы… Кириллу хочется разорвать Грешника на части — части еще мельче, чем он когда-то нашел, собрал ненароком пазл имени Лунного мстителя, и Кириллу хочется разорвать его на части — но сначала поцеловать. Грубо и влажно.       С томным поворотом неповоротливых языков, до удушья долго, основательно, кусаче и так далее. Флинса будто зачаровали, приворожили, приманили к себе, раз он думает о чем-то подобном; иначе никак. Кирилл и сам не понимает, что это, если не запретные чары, — и он отступает. Молча швыряет нож на стол, расслабляет кулак и отходит назад к своей водке.              — Мило прихрамываешь.       — Помолчи.              Свихнуться можно.       Бок под тяжелым халатом — юката, вспомнил название — неприятно саднит; повернувшись спиной к Рери, Флинс развязывает юкату, рассматривает щедро оцарапанную кожу. Вяло проводит пальцем, растаскивая подсохшие багряные дорожки, и закусывает без того измочаленную клыками губу. Когти у Рери острые, черные.       Хищные.       Подумать только: тончайший покров отделял их от жарких внутренностей. Хватило бы точного удара, двух пальцев, движения ими вверх по прямой, чтобы распороть одного альва, однако Рери не стал, хотя возможностей у него было предостаточно. Кирилл наклоняет голову.       Вероятно, не пристало альву прозябать тут, на пыльном полу, демонстрируя миру километраж упругих кишок и блики на мясе, выглядывающим сквозь прорезь поперек живота. Ну надо же.              Флинс размазывает свою кровь и говорит то же самое, что высказал на днях после обнаружения места скопления куувяки, выпотрошенного подчистую:       — Вот это аппетит…       Сказал, сердито осматривая огромные лиловые расщелины на породе, напоминающие следы от когтей. Такие же царапины, только в миниатюре, пролегли у ратника от тазовой кости слева до диафрагмы.       — Ты это обо мне?       Кирилл кивает.       Рери подходит к нему сзади, накрывает ладонями теплую грудь. Раздвигает расшитые золотом полы, наклоняется в три погибели, чтобы вдохнуть запах бархатной ткани и такой же бархатной кожи: колыбель теплокровной пульсации, волнения, копошения чертыхнувшегося сердца. Очаровательный мускус вперемешку с чем-то цветочным и пыльной, подвыветрившейся амброй.       И водкой.       Рери отодвигает налипшие к плечу пряди, ведет между ними пальцем, едва касаясь фарфоровых позвонков. Кирилл следит за его двойником в зеркале, не в силах оторвать взгляд от шрамированных щек. Главный антагонист-монстр очень красив, правда красота у него особенная, инаковая, обезображенная; она поросла дорожками пухлых рубцов и глубоких ран, и ей нужно время, чтобы раскрыться — как добротному вину.              Флинс выдыхает. Кладет руку поверх широкого запястья; только кладет, не сжимает и не отгораживается от пятерни, в которой без преувеличения — вся его жизнь.       Опасность будоражит Флинса. Обтачивает его, как он сам кропотливо обтачивает миниатюрные скелетики из костей для своей коллекции. Мелко-мелко, острием по кости; опасность вырезает из него кружевную фигурку, стачивает детальки, добавляет подробностей.       Опасность его возбуждает. С ней ратник заигрывает, подходя к самому краю, к обрыву; его естественная реакция — сдавить копье крепче, едва он замечает Рери в местах Дикой Охоты, и ударить как можно сильнее, больнее, ненавистнее. Кирилл хочет сделать ему больно и понять, что причинило боль ему, Рери; хочет вбить его глубже в землю и провалиться туда рядом, в одну могилу на двоих.       Одержимость всегда — следствие слабости, боли и горького опыта потерь, и Флинс, вылавливая в зеркале напротив лицо Рери, (неожиданно сосредоточенное, в чем-то умиротворенное) заинтригован как никогда. Неужели в былые времена существовала сила, способная поставить Грешника на колени?       Неужели существовало нечто, сумевшее надломить его и сделать тем, кем он стал?              Одержимости в Рери так много, что ее уже не хватает на участившиеся стычки: чем сильнее становится его тело, тем больше воспоминаний ослепляют лабиринты разума, законсервированного в многовековом небытие. Взрезав эту крышку по кругу, Рери день ото дня орудовал ржавым ножом, вскрыв поначалу гигантский череп Памяти, а затем обнажив ее мозг и нервные окончания, мерцающие осколками его собственных Воспоминаний.       Оттуда-то он и соскребал их, методично и постепенно — и до неприличия быстро. Память возвращалась к Рери урывками; столетия он пробыл в разрозненном состоянии, покоясь кристаллами на подмороженных побережьях Нод-Края, и поначалу напоминал бесформенный сгусток ненависти, безумия. Рери — Один из Пяти в классической злодейской формовке, правда зыбь в его голосе и мрачная стать выкованы из банального человеческого эгоизма, а его фанатизм — из отголоска замшелого желания быть принятым.       Понятым. Быть своим.       Оставайся он оголтелым вихрем — то было бы полбеды; беда же пришла, когда этот вихрь обрел прежнюю способность рассуждать и вспоминать, и тем хуже для всех. То, что он помнит.              Его прошлое.       Его обиды, боль и чувство несправедливости, возведенные в абсолют. Эту катастрофу следовало пригубить в зародыше, но Каэнри’ах был рожден под несчастливый звездой, а Нод-Край — теперь под созвездием Лунного мстителя — перенял эстафету, готовый вот-вот сгинуть… вместе с Флинсом.       Или с Флинса он и начнет?              — Рери, — отзывается Флинс так тихо, что сам едва слышит свой голос. — Рери, ты в самом деле собираешься поставить меня на колени? Без конца твердишь это.       Согретый телом шелк сползает вдоль плеч, повисает на локтях. Грешник гладит поджарые руки, покровительственно накрывает их ладонями, несильно сжимая, и смотрит на Флинса через зеркало:       — Собираюсь. Маленькому альву неведомо, но приговоренных всегда казнят на коленях… хочешь узнать, почему?       Ратник смотрит на него: они переглядываются в иной плоскости, в магии серебра и причудливой геометрии, в которую она обрамлена, и Кирилл молча наблюдает за размахом громадных черных пятерней на своем теле. Рери прижимает его к себе, вырастая позади полуночной скалой.              Он кладет ладонь позади шеи, развернув Кирилла в профиль. Одной рукой собирает бесконечные волосы в хвост, обнажая белое горло, а второй обхватывает его целиком аккурат под кадыком.       — Вот здесь, — говорит, постукивая когтем близко к основанию черепа, — есть зазор между позвонками, позволяющий отделить голову быстро и безболезненно. Но зазор этот крохотный и чтобы попасть по нему, нужна недюжинная сноровка.       Флинс раскрывает рот. Дышит им, близко-близко ко рту Рери, почти касаясь его губ своих; Грешник нагнулся, чтобы провести свою мини-демонстрацию, и оттого они с ним почти на одной высоте.       — Палач должен быть настоящим мастером, чтобы провести казнь как можно… гуманнее.       Флинс закатывает глаза. Обхватывает Рери локтями за шею, нагибает к себе; босоногий, забирается на чужие сапоги — куда крупнее его стоп — и запрокидывает голову, едва Грешник тащит его хвост назад. Он это любит.       Держать Кирилла за волосы и изводить его, надавливая на слабые места, — а их он знает предостаточно.       — Поэтому палачу необходимы регулярные тренировки, чтобы удар у него оставался точным и твердым.       — И почему же приговоренные стоят на коленях?        Вдвоем переглядываются в зеркале. Рери надавливает когтем между верхних позвонков; Кирилл вздрагивает, соскользнув пальцами по большому запястью, и рассеянно глядит куда-то в сторону. Выпил он слишком, слишком много.        Сорокаградусный дурман пеленает ратника в мягкий кокон, а Смертельная Неизбежность, с которой он вот-вот сцепится языками, тяжелеет внизу живота. Будь рядом с Флинсом его фонарь, синий огонь в этой портативной тюрьме разгорелся бы как никогда. Громадный и всепоглощающий, он моментально обглодал бы все: желание искоренить зло, желание понять его истоки, желание коснуться его и распробовать как следует.       Все сразу.       Кирилл слишком, слишком пьян — и плавно теряет контроль.              — На коленях они потому, что из-за наклона головы зазор между позвонками становится шире. — Голос Рери доносится сквозь призрачное толстое стекло, через которое Кирилл отныне и смотрит на мир. Смотрит на него, на себя, на Рери из волшебной клетки, которую обычно таскает на поясе. — Соответственно, так попасть по нему проще.       Рери резко вонзает ноготь между костей. С придушенным стоном Флинс вздрагивает, теряет равновесие и падает на пол в головокружительной ряби — падает к такому же низвергнутому зеркальному Флинсу.       — Интересно…       И умолкает, рассеянно рассматривая выросшие напротив колени Мстителя.              Мир словно появился секунду назад: кляксы света вот-вот родились, нарисовались из ниоткуда, слились в единое желто-пряное свечение. В полуприкрытых глазах Кирилла плещется солнце, сильно уставшее к вечеру, а цинично красный — характерный цвет Рери — вызывающе сверкает у кромки горизонта. Его разлом там, где небо соединяется с землей; где бескрайнее далекое перестает быть таким бескрайне-далеким и становится последним опорным пунктом, своеобразной точкой невозврата: именно там они и встречаются. Цепляются друг за друга, хватаются и схлестываются, готовые сразиться как в последний раз.       Быть может, это пресловутые эндорфины: то, что с размаху бьет в голову ошеломительной жаркой волной. Что накрывает Кирилла, вытаскивая из глотки смех, и временно притупляет всякое чувство меры, инстинкт самосохранения и прочие достоинства, обращая Флинса в того, кем он никогда не был даже когда выпивал с Варкой на спор.       Кем он никогда не был ни с кем наедине. Даже с собой.       Тем более с собой.       И лишь Грешник — опять и снова — везде исключение.              Его алый туман ратник способен осветить своим фонарем, но фонаря под рукой нет; нет ни ножа, ни копья. Только он и Рери.       Рери, который не собирается исчезать, и Флинс, который бросается на него опрометью, зная, что никогда не выйдет победителем; ни вне этой комнаты, ни в ней. Флинс бросается на него, валит Грешника на пол с осознанием того, что он заранее проиграл, — однако все равно бросается, потому что желает, чтобы Рери исчез. Потому что не хочет испытывать эту иррациональную, дикую привязанность дальше. И потому что опасность его возбуждает.       Взвинчивает.       Накачивает похотливым пламенем: таким же дурманящим, как яд Бездны.       — Глупый альв, — шепчет Грешник, приподняв его подбородок. — Зачем ты выпил так много?       — Надеялся, что чем больше водки — тем меньше я буду осознавать твое присутствие. Своего рода транквилизатор против несправедливой реальности.       Усмешка. И оскал:       — Почему ты не уходишь? Почему ты здесь?              Вытянув руку вперед, Флинс проскальзывает пальцами по шершавой стене. Опирается на нее, медленно поднимаясь, и вырастает проволочной тенью посреди танцующей комнаты. Ватные ноги еле его держат, черная юката с вышитыми на ней счастливыми птицами кое-как запахнута, пальцы дрожат. Кириллу нестерпимо хочется придушить Рери его же бесконечными руками-лианами — и тут же пробраться сквозь их тугой кокон, добраться до него, до настоящего Рери, и спросить: «что же ты пережил?»       Впервые за сотни лет Флинс крепко ругается на альвийском: роняет пару слов, но и те сродни проклятию. Шмыгнув носом, он жмурится и глядит сверху вниз; да, со спиртным Флинс перебрал. Кирилл нервно улыбается — значит, и его хваленая выдержка имеет предел.       — Без конца повторяешь, что поставишь меня на колени, что я пожалею, что я слабак…       И неизвестно, что пагубнее влияет на мозг: чертова огненная вода или силы Бездны.       — Поправь меня, если я не прав, но… — Держась за стену, Кирилл кое-как распределяет свой вес, лениво моргает и, закусив губу, опускает ногу на пах Грешника. — Но кажется, на коленях передо мной сейчас ты?              Флинс жмет стопой между ног. Сжимает-разжимает пальцы, проскальзывая ими по ширинке, и притирается, ощущая, как член под тканью становится больше. Царапнув стену, Кирилл едва не падает на Рери; переживает очередной круговорот, мельтешение перед глазами — кляксы света, смазанные очертания стен, плеч и волос Рери, но быстро находит точку опоры.       Впервые его жизнь зависит не от расположения звезд на небе и не от того, насколько сильно ему, неприкаянному, хотелось найти ось вращения, чтобы нащупать пресловутую почву под ногами.       Впервые его жизнь зависит не от внешних обстоятельств и чьих-либо решений.       И не зависит от него самого.       Она зависит от Рери; Рери, который остро чувствует каждый кусочек своей плоти, что Флинс таскал — и таскает — в фонаре. Как часто они соприкасались, когда Кирилл, обращаясь в пламя, залезал туда: в клетку из стекла и железа?              — Я чувствую то же, что ты сейчас, — с небывалой серьезностью говорит Рери, словно прочитав чужую мысль. Схватив Кирилла за щиколотку, он давит на нее, прижимая босую ступню к своей промежности. — Чувствую каждый раз, когда ты подбираешь осколки моего тела. Складываешь их. Коллекционируешь. Зачем тебе это?       Флинс кусает губу. Дерет зубами тонкую кожицу, сдирает ее заживо и слизывает кровавые капли.       — Зачем тебе я, если ты хочешь меня уничтожить?       — А зачем тебе я, Рери? Ведь и ты…       Грешник не отвечает; отвлекает его внимание мимолетным движением бедер. Необъятных мускулистых бедер, посреди которых стынет миниатюрная нога. Членом он притирается к босой ступне, царапает белесую икру и приближается, прижавшись щекой к животу ратника:       — Ты ведь такой же одержимый. Одержим мной, как я одержим тобой.       — Ах, да неужели…       Рери ухмыляется. С осторожностью бывалого разведчика, несшего службу во славу Темного короля, он скользит рукой выше, ныряет пальцами под юкату Флинса; давит рукой ему на поясницу, приближает к себе и, чуть подтянувшись, касается губами вялой эрекции. Кирилл замирает.       — Ты катастрофа… — говорит, схватившись за пепельные волосы; отныне Рери — единственная его точка опоры, последний оплот во всем мире. Как иронично. — И я… я хочу, чтобы ты исчез, но… в тебе… ах.       Он жмурится; три секунды форы — и Флинс с трудом собирает крохи сил, чтобы заговорить снова:       — В тебе есть что-то, что резонирует со мной… я… я могу тебя понять. Отчасти.       — О чем ты?       — О том, что сломало тебя. Очень давно.              Доля секунды — и Рери меняется в лице; проскальзывают знакомые неотвратимость и хладнокровие, тянутся к Флинсу в воплощении двух когтистых пятерней.       Руками он ведет грубо по телу, мякоть ладоней — наждак; вдвоем оказываются на полу слишком быстро, чтобы успеть понять что к чему, и слишком медленно, чтобы забыться насовсем. Гулкий шлепок пронзает плечо, связка нервов в локте стучит о половицу; колено бьет по чужому бедру, голова ныряет к груди, упругой и большой, и у Кирилла диафрагму распирает от нехватки воздуха и слишком долгого недыхания.       Дыши, не дыши.       Бренному телу нужно так много — и так мало нужно было Кириллу в бытность славным крошечным огоньком, прозябающим под могильной плитой. Сладостная летаргия — да, было время, — и густая горячая кровь, из этой летаргии его пробудившая… В чем-то Флинс благодарен тому бедолаге, что некогда окропил его пристанище, найдя на нем свое, вечное и незыблемое, — а в чем-то проклинал, хотя проклинать не умеет да вряд ли бы стал. Даже если умел.              — Знание лишнего и любопытство с избытком приводят к смерти, альв. Не лезь ко мне в голову.       — Ты и без того убьешь меня, Рери. Ведь приговоренных казнят на коленях, я верно запомнил?       Уже такой привычный обмен любезностями.       Осколки фраз, вспарывающие горло — и они же, щекочущие язык на манер пузырьков шампанского: горькие, колючие.       В тревожной близости с ним Флинса перекручивает до основания. Его жжет до боли в теплых кроветворных мышцах, сковывает до каждого сочленения, до каждой клеточки, соединяющей от макушки до кончиков пальцев. Человеческое тело не перестает удивлять своими химией и конструкцией, сложнейшими магистралями нервных окончаний и артерий, протянутыми по силуэту тленной оболочки. Все слишком сложное, слишком противоречивое, парадоксальное, таинственное — и бесконечно интересное.       Вселенски-громадное и страшно интимное: как нависший над ним Рери, чьи широченные грудь и плечи затмили последний источник света. Взращенный во тьме, он пожирает все, что способно осветить туман злачного прошлого, — а Флинс, бедняга Флинс, со своими фонарем и аурой Лазурного Пламени, способен воссиять над ним путеводной звездой. Способен обнажить его, Мстителя, слабости которые обнажать не хотелось, и оттого он пригвождает ледяные ладони к полу.       Садится сверху.       И ведет острым ногтем от подбородка до ключиц, несильно царапая чарующую мягкую кожу.              Ненадолго, но это нейтрализует ее владельца, пока тот не находит нужные слова, не собирает их в охапку дурманящих слогов:       — Те кристаллы, куски твоего тела… Ты опасался, что я смогу прочесть твои мысли и узнаю о твоих слабостях… — шепчет. — У меня было твое сердце, и ты не хотел, чтобы его забрали во второй раз.       — Помолчи.       — Способность любить — самая большая уязвимость, Рери, и ты прекрасно это знаешь. Любовь — это потрясающе; это великая добрая сила и свет во тьме, но пойди что не так, она тут же станет маховиком, запустивший необратимый процесс…       — Кирилл. Помолчи.       — … будто нарыв, наполненный гноем на некогда здоровом теле.       Рери накрывает сухой рот ладонью: большая ладонь убийцы. Палача.       Деспота — или заложника обстоятельств? Кирилл усмехается, прикрыв глаза; мысли у него спутанные, голова кружится. Рери немного держит его и отпускает; садится рядом, явно дезориентированный, и Флинс поднимается. Ловит свое отражение краем глаза.       Ловит отражение Рери и на миг-другой видит в нем самого обычного человека, последовавшего когда-то эгоистичным желаниям. Эгоистом был — эгоистом остался; аппетиты возросли, ставки тоже. Если в самом начале с ним можно было договориться, то вскоре Рери приноровился брать втридорога. Теперь он берет в десять, в двадцать, в пятьдесят раз больше — и это число, число его жадности, растет день ото дня.              — Твое сердце на вкус очень холодное. И пресное. — Кирилл развязывает юкату и морщится; расцарапанный бок заныл сильнее, и пока Рери ронял его, ратник задел им что-то твердое на полу. Невесомо ощупав синяк, Флинс давит на него пару раз и запахивается вновь:       — Но в нем что-то трепещет, что-то колышется, стоит погреть его в ладонях.       Рери молчит.       — Ты последний, кого я стал бы оправдывать или в чью шкуру хотел бы влезть, однако мне любопытно: что подвело тебя к краю пропасти? Что надломило? Ярость в тебе неотвратима, ты давно преодолел точку невозврата и пути назад нет, Рери, мы движемся прямо по наклонной, но…       Рери молчит. Кирилл отворачивается от него, смотрит в зеркало; обращается он к зеркальному Рери, к Рери, которого никогда не знал — и знать не мог, — но с кем не отказался бы познакомиться при случае. Даже если бы знал, чем все обернется.       Даже если бы знал несколько концовок одного и того же сценария.       — И ты никогда не звал меня по имени.       — Не хотел видеть в тебе личность.       Флинс хмыкает. Подпирает подбородок ладонью, а локоть вжимает в колено. И смотрит на сгорбившегося Рери в зеркало:       — Вот как. Но все же назвал. Почему?       Отвернувшись, Грешник чешет щеку: шкрябает черными когтями по белым шрамам. Флинс молча рассматривает островок неба в окне: низко бредущие облака красуются цветами Дикой Охоты, куска окаменелого сердца Рери — лиловый — и огонька в фонаре Флинса, когда его замечают враги. Облака эти бредут, щеголяя парадом разбитых носов, а солнце истлевает у дымчатой земли. Истекает сияющей кровью.       Несмотря на густой туман, закаты здесь бывают красивыми.       Не хотелось бы расставаться с ними так скоро.              — У каждого свои причины для тоски, отчаяния и ненависти, — продолжает Кирилл после небольшой паузы; его монолог отправлен по-прежнему адресу — зеркальному Грешнику: его рельефной спине, шее и отставленным назад рукам. — Поэтому я не горю желанием ковыряться в твоей голове.       Усмехается.       — Мне бы со своей разобраться.       Рери поворачивается к нему: крупный профиль, красивый правильный нос.       — Ты запечатал себя на столетия из-за разочарования?       — Ах, бывший разведчик… вот что значит иметь дело с мастером. — Флинс усмехается: горько, досадно. Опускает глаза в пол. — Как и многие альвы, я не мог смириться с властью Царицы и ушел в добровольное изгнание. Долго плутал, путешествовал… пока не добрался до этого прекрасного места, тихого и одинокого; как я.       Ненадолго умолкнув, Кирилл немного придвигается к Рери.       — Мой ритуал — своего рода самоубийство, но я никогда не собирался покончить с собой. Мне просто хотелось… впасть в спячку.       — В спячку.       — И проснуться в другую эпоху, проснуться кем-то другим. Поэтому мы в чем-то похожи. Отчасти. На один процент.              Рери берет его лицо в ладони, внимательно рассматривая. Кирилл поддается; приближается к нему, опускает подбородок — такой тяжелый — на ладони размахом с континент. Он может взять да свернуть ратнику горло двумя пальцами.       Может выпотрошить его.       Привести очередной приговор в исполнение, если пожелает, но для этого придется встать на ноги — а Лунный мститель отчего-то не торопится этого делать.              — Слышал, альвы умеют завлекать своими песнями, — говорит Грешник, легонько царапая Кирилла под кадыком; туда упирается его указательный палец. — Умеют принимать какой угодно облик, проходить сквозь стены и являться во снах…       — … да, а еще мы вызываем ночные кошмары, можем наслать болезни или излечить от них, если хотим поблагодарить за помощь. Мы можем стать светом во тьме, путеводной звездой для потерявшихся путников, а можем запутать их сильнее, повести по обманному пути навстречу лунному свету: тот самый, который ты ненавидишь.       Рери хмыкает. Приподняв чугунную голову — кажется, Флинс стал еще пьянее, — он касается приоткрытых губ большим пальцем.       Разморенный, Кирилл перестает сопротивляться. Пропадает его боевой настрой, отступают на второй план злоба, обида и раздражение; для них он временно оглох. Вяло моргнув, ратник берет чужую фалангу в рот; медленно высовывает язык, медленно размыкает губы — так медленно, что видно, как рвется между ними тонко скрученная слюна — и обхватывает, увлекая в мягкую влажную полость.       Второй рукой Рери опускается к его зашейку: трогательный нежный островок. Давит на него, приблизив к себе распаленного Кирилла, отстраняет руку от его лица — ратник напоследок кусает подушечку пальца — и целует; сбивчиво, вязко.              Языки вяжет сладкая слюна, а под черепной коробкой клубится невесть что.       Мысли — сплошной сумбур: ленивые, как тихо бредущее к земле солнце, и хмельные — ну точно алкоголь в полураспаде: аккурат пополам, поровну между ним и Рери. Два разгоряченных тела вбиты в тесную каморку, а внешний мир, выросший вокруг обветшалого маяка, остается безучастным к их мизансцене.       У мира свои проблемы. Небо затоплено кровью, ему устроили знатное кровопускание, из-за чего облака напоминают гематомы. Флинс кусает Рери за нижнюю губу и кончик языка, кусает еще раз — сильнее — и вяло посасывает проклятую кровь: такую же отвратительную, как его собственная.       Рери царапает костистую поясницу. Тоже до крови.       Кирилл ерзает, лижет его язык и ненадолго отстраняется, смерив взглядом сверху вниз. Губы у него распухшие и красные, Флинс плотоядно облизывается, не спуская глаз с Грешника, и целует его — на этот раз сам.              — Ты убиваешь меня, — шепчет, опустившись к шее Рери. — Каждый раз ты убиваешь во мне нечто, что роднит меня с людьми. Чему я у них научился. Убиваешь мое терпение, мое хладнокровие, мою любовь к миру. Лепишь меня по своему образу и подобию. Как будто хочешь отнять у меня что-то дорогое, что когда-то отняли у тебя.       Кирилл развязывает юкату.       — Видишь? Даже мое тело реагирует: каждый синяк, оставленный тобой, каждая царапина, каждый укус… — Флинс поочередно показывает на бок, грудь и шею. — Все они прожигают мне нервные окончания, все они рдеют тем же кровавым цветом, что запятнал твои глаза.       Ядовитый укол снова жалит Кирилла, осушает коронарные вены. Пускает по стоку едкую примесь досады, волнения и похоти. Тело Рери — вместилище Бездны — отравлено ею, а Кирилл отравлен им. Оболочкой и мыслями.       Из-за него они маркие, топкие.              Грешник давит ему на болевые точки, сцеживая слабости одна за другой, и обращает их в оружие. Сознательно или нет, но правда в том, что подобный трюк гораздо хуже опьянения. Гораздо хуже опьянения, помноженного на вскипяченную жажду.       — Ты извращаешь меня и мой разум, Рери, — Кирилл берет его руку в свою, кладет на свою грудь и отпускает, позволяя когтистым пальцам стечь дальше. — Ты делаешь меня одержимым под стать себе. Делаешь меня фанатиком.       Подобный трюк — он гораздо хуже короткой, но яростной атаки друг на друга — и такого же быстрого, грубого секса. Гораздо хуже вспышек Дикой Охоты и вероятной Катастрофы, нависшей над Тейватом, всего этого Конца света под предводительством Лунного мстителя. Когда-то люди воззвали к Кириллу, скормив свои кровь и отчаяние его временной могиле, и с тех пор он полон решимости покончить со всем, однако рядом с Рери все меркнет.       Прямо сейчас.       Взведенный донельзя, он едва в силах укротить огненное цунами, что вот-вот сожрет до костей. Порой нужно так мало, чтобы ощутить себя маленьким и хрупким: точь-в-точь как костяная фигурка, пазл в виде монстра, замерший под стеклянным куполом. Пополнит ли Рери его коллекцию?       Или это он пополнит коллекцию Рери?              — Я разбил твое сердце, но не позволю тебе разбить мое, как бы ты ни старался.              Рери сдавливает альва в тисках своих огромных рук и шепчет на ухо, коснувшись ртом белесой кромки:       — Перестань болтать.       Шепчет и касается мочки кончиком языка:       — Иначе мое терпение окончательно иссякнет.       Кирилл выдыхает.       Да. Что и говорить, а опасность будоражит — поэтому его хлебом не корми, дай полезть на рожон. В разгоряченном зареве, во всполохе мерцающего пыльного света под веками Флинс капитулирует окончательно. Расслабляет плечи, идя ко дну в черном море распахнутой юкаты.       Тонет под испытывающим взором кровавого солнца.       Рдеющие метки на теле резонируют с прикосновениями того, кто их оставил, из-за чего Кириллу начинает казаться, будто из него вьют веревки. Расплетают хитросплетения многочисленных артерий и сосудов, распутывают клубки заискривших нервных окончаний; Флинса развязывают с основания, чтобы перекрутить в нечто иное, в нечто новое, доселе неизвестное, и вся эта странная интимность одновременно возбуждает и пугает.       Немного.       На один процент.              В момент, скалящийся ему опасностью, Кирилл тихо напевает себе под нос. Прикрыв глаза, опускает ладони на плечи Рери, царапает тугие бинты и вытягивает нежную мелодию, вкладывая ее в ухо Грешника. На седьмом слове тот замирает.       На одиннадцатом резко отшатывается, смотря Флинсу в глаза.       На семнадцатом вокруг массивного торса вырастают его же руки-лианы и скручивают под мышками, поперек груди; гигантской, как горизонт.       — Что?..       На двадцать первом слове Рери стягивает вокруг бедер и предплечий, намертво фиксируя, а после двадцать девятого Флинс замолкает. Хищные тонкие руки с пятью когтистыми пальцами хватают своего создателя, Грешника, и связывают того с пространством. Обвивают скользкими путами от шеи до щиколоток. Пусть узнает, до чего эти веревочные создания холодные и склизкие.       Пусть ощутит на своей шкуре.              Кирилл садится напротив, убирая с губ налипшие к ним фиолетовые волоски.       — Пение альвов как правило предвещает смерть; недаром детей учат их не слушать. Наши напевы обычно похоронной масти, и я удивлен, что задуманное мной вообще получилось… иначе бы ты просто умер. Будь ты человеком. Но ты не человек.       Рери закусывает губу. Дергается, а его же путы врезаются ему в кожу.       В бинты. Парочка рук даже волосы скрутила, растащив в стороны.       — Я не умею насылать болезни и проклинать я тоже так и не научился. — Ухмылка. — Слишком воспитанный. Моих чар едва хватит на то, чтобы противостоять тебе всерьез, но я хочу сделать что-нибудь в отместку прежде чем мы уничтожим друг друга.       Рери собирается было что-то ответить, но одна из лиловых пятерней закрывает ему рот. Ратник наклоняет голову:       — Подобные мысли нехарактерны для меня, Рери, я никогда не был мстительным, никогда ни на кого не злился, но ты… — Флинс стучит пальцем себе по виску. — Все эти мысли, они из-за тебя. Это все твое влияние, твое и Бездны.       Флинс подбирается к Рери:       — Ты можешь сделать из меня монстра.       Флинс замирает, отнимает лиловую руку от губ Грешника:       — И можешь разбить мое сердце, но я уже сказал тебе... — Приближается к уху, раздвинув носом пепельные пряди. — Я не позволю.              Сердцебиение демона — событие эпохальное, ведь биться у Рери нечему, однако нечто схожее с живой кровеносной пульсацией покусывает Кириллу ладони. Накрыв ею чуть выше солнечного сплетения, Флинс оглаживает тугие повязки, царапает их. Ведет пальцами ниже, протаскивая их по груди: слева направо.       Касается четырехлучной звезды под разлетом ребер — исполинский размах, — трепетно огибает ее контур и вгоняет внутрь два пальца: так же резко, как это делает Рери. Дрогнув, тот отворачивается; почти смущенно.       — Ах, вот оно… прямо на виду. — Кирилл просовывает фаланги глубже, широко раздвинув их внутри; материя вокруг вязкая, эластичная и неожиданно теплая. Но теплая она не как кровь, а как мякоть перезрелого фрукта. — И так близко.              Рери запрокидывает голову. Дергает руками, но ему не шелохнуться; бесчисленные веревочные руки соскальзывают вдоль и поперек грешного тела. Рост и комплекция Рери не предназначены для нахождения в малюсенькой комнате; ему приходится сильно наклоняться, чтобы не пробить головой потолок, а расстояние от стены до стены кажется таким узким, что удивляешься, как он вообще здесь поместился. Кирилл сдерживает смех.       Нервный, пьяный. Алкоголь ослабляет болты, скрепляющие разум с тем, что принято называть здравым смыслом, и в этом есть свои плюсы.       Есть свои минусы.       Вот только Кирилл не желает узнавать о них прямо сейчас; не желает слышать зов колокола, звонящему по нему, и пытаться понять, что же его настораживает в их странной химии с Рери — тоже. Не желает.              Провернув пальцы по кругу, Кирилл продвигается еще на одну фалангу — и замирает, околдованный гневным взглядом исподлобья. Закусив губу, Флинс отстраняется: он не сдается, но стратегически отступает, и в своем стратегическом отступлении ратник, переняв вялое преимущество и контроль над бесконтрольным Рери, забирается на его бедра.       Опускает зад прямиком на упругий пах. Рядом с Грешником Кирилл чувствует себя слабым и хрупким, чувствует себя феей ручного размера, и ощутимый перевес сил — как и временное преимущество — распаляют Кирилла сильнее, чем он мог себе представить.       С горчичными пересветами на лице и тяжестью в члене Флинс приближается к Рери. Убирает мелкую когтистую пятерню от чужого рта и целует; припадает губами к раскрытым губам, всовывает полуонемевший язык и протаскивает его во рту. Открывает свой шире.       Наклоняет голову.       Неторопливо ведет плотью, касаясь ее кончиком кромки чужих зубов, клыков, — а потом вязко чмокает в губы. Ему нравится так делать.       Нравится целовать Рери.       От соприкосновения влажных губ воровато загораются медовые глаза. Флинс возбуждается, погружая язык глубже, и сдавленно стонет Рери в рот; он закатывает глаза, едва тот давит коленом между ягодиц, и стонет громче, стоит Грешнику освободить правую руку.       Стоит ему резко схватить Флинса за волосы.       — Я думал… — Кирилл ухмыляется, облизнувшись. — Думал, что если огранить твое сердце и продать его как драгоценнейшую реликвию с весьма интересной легендой, то…       — Ты бы никогда так не сделал.       Одна из лиловых рук соскальзывает по груди Рери, вяло сжимая ее; вторая сворачивается под грудной клеткой, и Флинс ненадолго умолкает, зачарованный бликами поперек веревочной материи. Как отблески на свежем мясе.       — Ах… — шепчет ратник, запрокидывая голову; Грешник по-прежнему держит его за хвост, как за поводок, а Кирилл начинает терять контроль над его же, Рериными, дьявольскими веревками. — Кажется, я допустил ошибку, ведь ты слишком хорошо меня узнал… чертов разведчик.       Прикрыв глаза, Флинс раздвигает колени. Одна из перевязей ослабевает, Рери высвобождает левую руку, высоко задранную, и кладет ее на талию Кирилла.              — Чертов Лунный мститель.              Они встречаются на пересечении света и тьмы; свет красный, как кровяные тельца, а тьма густая — испытывает нервы на прочность. Кирилл отворачивается, позволяя поцеловать себя в шею, и жмурится, ощущая, как юркая розовая ладошка тянется по его бедру. Тянется, тянется и обвязывает его: бедро, талию. Шею.       — Чертов Рери.       Цвет этой плоти, что сворачивается вокруг обнаженного тела, напоминает цвет избитого неба. Цвет крови из разбитого носа.       Свет в фонаре: сигнал об опасности, Флинс, давай-ка осторожнее. Его плоть — плоть альва — выкована из падшего света Морозной луны, а он снова и снова, и снова проигрывает тому, кто ненавидит любое порождение лунного света. Наклонив голову, Флинс прикрывает глаза; миниатюрные когтистые пальцы гладят ратника по щекам и груди, связывают поперек плеч и ныряют под измятую юкату, сминая и царапая мякоть влажных бедер.       Кое-какие из них касаются члена, обвив его и надавив на головку.       Другие же пробираются сзади, раздвигая ягодицы, а еще одни похабные пары держат за талию. Лезут в рот. Скручивают длинные волосы, приподнимая их над белоснежной спиной.              Тот, от кого вьются бесконечные руки, опускает свои — в разы крупнее и тяжелее — по бескровному торсу. Когтями Рери огибает набухшие соски, сжимает их и спускается к пояснице, приближая Кирилла к себе.       Флинс окончательно теряет контроль. Грешник высвобождается из двухминутного плена и пленит его сам; пленит, крепко стягивая альвийское тело. Пленит, утягивая его за собой в бесконечную ночь.       Пленит, пригвождая к субстанции такой глубокой и маркой, что даже взмах снежного запястья тут же тонет в новоявленной тьме: густой и черной, как руки, сердце и душа Одного из Пяти.