Never forget

      Нью-Йорк всегда считал себя лучше всех.       Он, пусть и не носил статус столицы, в душе всегда считал себя даже важнее, чем когда-либо мог стать Анакост: не зря же Нейт был первым, кто взял бразды правления этой страной.       И сейчас, когда перед его глазами предстал Манхэттен с его бесчисленными небоскребами, он никак не мог перестать смотреть на один из своих самых лучших боро, восхищаясь архитектурой. Но все внимание притягивала его гордость: Всемирный Торговый Центр, который включал в себя семь самых, по его мнению, красивых построек его города. В них жители его страны спешили сейчас занять свои места в престижных офисах, чтобы вновь, как и каждый день до этого, принимать решения, под диктовку которых будет меняться вся экономика мира.       Он был шумным и живым: еще только половина седьмого, но его город никогда не спал, сияя в ночи куда ярче Москвы, нагло присвоившего себе этот слоган.       Мимо него каждую минуту проносились сотни машин, потихоньку начиная образовывать пробку на главных улицах, но он так и не отрывал взгляда от исторического ядра своего города, воодушевленно втягивая носом воздух под замысловатые мелодии улиц города.       Ранний подъем и поездка на метро стоили каждой своей минуты, если в конце-концов он мог наблюдать в рассветных лучах свой город, который одним своим видом дарил ему несравнимый ни с чем заряд энергии.       Кто же знал, что сегодняшнее событие в центре его города чуть не погубит его, с силой вырвав из его сердца последние остатки в нем ребячества и веселья.

***

      — Михэль Юрьич, я не могу помочь Вам в этом вопросе, связывайтесь с Джеймсом, — Бронкс сейчас мерил шагами переговорную, пока в его телефоне раздавался голос столицы другой страны. — И Вам хорошего дня.       Потерев свою переносицу, он кинул телефон на стол экраном вниз и сел:       — Go fuck yourself, my dearest Moscow.       И зря он не проверил, что звонок сбросился: почти моментально он услышал крик в телефоне и колкие фразы в свой адрес.       — Нет, Михэль Юрьич, я сказал god bless you, а не то, что Вам послышалось! — поспешив взять свой телефон обратно, он начал придумывать себе оправдания, пока шквал возмущений не утих.       Убедившись, что на этот раз вызов с позером новокапиталистом точно закончен, он разлегся на столе.       Прошел только час с начала рабочего дня, но на этаже он был почти один, если не считать трех коллег-людей — остальные должны были подойти только в полдень, поэтому крыть столицу России самыми разными выражениями, которые он только знал на русском языке, можно было еще часа так четыре, если будет желание.       Но решив, что у него есть дела поважнее, он поднялся и вернулся к своим документам: перед ним требовательно лежал отчет, который он обещал выслать Вашингтону еще неделю назад, а под ним лежали записи и заметки по поводу грядущего собрания, где почти не осталось свободного места.       Теперь дополнительно рядом был налеплен желтый стикер с попыткой нарисовать лицо рогатого Московского, а под ним было написано хлесткое “dickhead”.       Решив, что надо бы закончить уже этот отчет для Джеймса, он приземлился на кресло во главе стола переговорной, в которой находился, и закинул ноги на стол. Осталось ему, на самом деле, не так много: расписать про транспортные сети и почему с ними нужно что-то сделать — а сделать с ними что-то нужно было, потому что столько проблем с транспортом и огромные пробки выводили его из себя по вечерам, — и его подпись.       В глазах потемнело.       Внезапная и резкая боль прошлась по его телу, почти заставляя упасть с кресла: спасло его только то, что он вовремя схватился за стол. Боль же с каждой секундой нарастала, словно в его сердце кто-то очень медленно, но упорно и с нажимом, вставляет нож. В ушах начало звенеть, а рука с отчетом затряслась, комкая бумаги.       Быстрые и лихорадочные мысли начали наведнять его голову, пока он добела сжимал деревянную поверхность.       Что происходит?       Его отравили?       Может, Московский порчу наслал?       Но через секунду Южная башня сотряслась, заставляя его упасть с кресла как бы он не держался, ударяясь головой. Послышался чудовищный звук взрыва, и окна, которые глушили большинство звуков, в некоторых местах треснули.       Обернувшись на Северную башню, видную в окне, его сердце замерло: выше девяностого этажа поднималось огромное облако густого дыма; вокруг же, словно в медленном вальсе, разлетелись тысячи бумаг, которые теперь плавно спускались вниз. Почти все окна, которые не были затянуты дымом, оказались разбитыми, а в них — точнее, в их рамах и том, что осталось после взрыва, — он видел людей, которые суматошно, словно муравьи, старались покинуть здание.       Найдя в себе силы, он встал, на ватных ногах подходя к окну и прислоняя ладонь к отражению задымленной башни, словно старался наложить на нее пластырь и как-нибудь помочь.       Зрелище было настолько ужасающим, что Нэйт щурился, созерцая теперь последствия: в стороне Северной башни была огромная дыра, которая быстро скрывалась за клубами дыма.       Жемчужина его города, первый всемирный торговый центр, быстро угасал на глазах, принося не только душевные, но и физические боли воплощению Нью-Йорка.       Неужели башню опять захотели взорвать, как было с ее подвалом всего какие-то восемь лет назад? Но после того случая он дополнительно усилил охрану, чтобы каждую машину и человека просвечивали на входе, такой исход был исключен.       Генераторы в ней не выдержали нагрузки? Скорее всего: надо было прислушаться к советам инженеров, которые каждые семь лет проводили техническое обслуживание. Они только недавно говорили Нэйтену, что в Северной башне стоит поменять их, иначе скоро они выйдут из строя, создав множество проблем.       Он же, как последний идиот, просто кивал.       И теперь, смотря на последствия своей халатности, Нейт тешил себя тем, что не видел языков пламени, а из дыма людей спасут опытные жители его города.       — Просьба всех сохранять спокойствие и не покидать своих мест: наше здание в безопасности. В Северной башне произошел несчастный случай, но людям уже помогают спецслужбы города. Повторяем: сохраняйте спокойствие и не покидайте своих мест.       Мягкий женский голос звучал из систем оповещения, успокаивая его граждан и подтверждая мысли, которые сейчас крутились у него в голове.       Его соседи по этажу, две миловидные девушки и один парень их возраста, с которыми Нейтан часто обедал, чтобы убить время, постучались и предложили отойти на перерыв — по их лицам было видно, что они взволнованы происходящем в соседнем здании, и хотели высказать свои переживания у кулера в небесном лобби, где их разговоры утонут среди тысячи зевак, ждущих свои лифты.       Отмахнувшись от них и сказав, что подойдет попозже, Нью-Йорк вернулся к работе. Все листы оказались разбросаны по полу и смяты до неузнаваемости — какой же силы был взрыв, что Бронкс на секунду даже испугался за свою жизнь, хоть и являлся воплощением?       Надо будет еще раз вызвонить инженеров, для повторного технического обслуживания, но уже Южной башни. Он теперь не станет ждать и играть с судьбами людей, а лучше — сразу распорядится сделать все так, как ему скажут рабочие.       Где-то на столе зазвонил ранее забытый телефон, отчего Нью-Йорк вздрогнул и ударился головой об стол. Она не отошла еще от прошлого удара, и потому Нэйтен застонал от боли.       Сегодня, что, его самый “везучий” день? Если так, то пусть закончится поскорее; такими темпами до его конца он может и не дожить.       На секунду телефон замолчал, прекратив вибрировать, но потом снова дал о себе знать. Звонившй, видимо, хотел, чтобы Бронкс обратил на него свое внимание. А он, не посмотрев даже на имя звонившего, ответил на вызов:       — Нэйтен Джордж Бронкс, восемьдесят четвертый этаж. Слушаю, — с небольшой холодцой в голосе отчеканил говоривший, ожидая вновь услышать заколебавшего Московского, который вот теперь не был к месту уж точно.       — Ты видел новости о Северной башне? Где ты сейчас находишься? — звонивший даже не представился, но ему и не нужно было.       Беспокойный голос в трубке даже польстил Нью-Йорку, вызывая самодовольную ухмылку даже сквозь головную боль: неужели их столица переживает за него?       Как мило с его стороны.       — Да, я в курсе про Северную башню, Джеймс. А еще я знаю, что у людей все под контролем, — холод в его голосе полностью растаял, сменяясь на стремление успокоить. — Я в Южной башне, если ты забыл; не беспокойся.       — For the love of God, Бронкс, скажи мне, что ты уже спешишь на выход из нее! — взмолился Вашингтон, даже не пытаясь скрыть звенящие в его голосе нотки паники.       — Зачем мне выходить? Это был несчастный случай, ты же и сам знаешь, — Нэйт потер переносицу от все нарастающей головной боли.       Давно в его кабинете стало настолько жарко?       — В высотку, идентичную той, в которой ты сейчас находишься, только что влетел самолет, и ты собираешься сидеть там, как ни в чем не бывало? — уже с какой-то агрессией начал Анакост. — Скажи мне честно, ты умолишенный?       Какой еще самолет?       Да, самолеты летали очень близко к башням-близнецам — все же, они почти подпирали собой облака, — но Нью-Йорку никогда не приходила в голову мысль, что однажды воздушный борт может сбиться с курса и врезаться в одну из них.       Тогда дело в разы хуже, чем он думал — топливо самолета слишком легко воспламеняется и совсем скоро может рвануть, задев соседнюю башню. Пожара избежать невозможно: нужно выбираться.       — Я не знал, что там самолет… — оборвался голос Нэйта, когда тот посмотрел в окно еще раз.       С его рта сорвался слишком шумный выдох, который под конец стал каким-то непонятным звуком.       В Северной башне, которая все еще дымилась, остались люди наверху. И сейчас эти самые люди высовывались из окон, крича о помощи и высматривая ее снизу, среди обломков внешней оболочки здания. Некоторые, что больше не могли вынести духоты и пробирающего до костей жара, решались на отчаянный шаг и прыгали из окон, лишь бы еще раз почувствовать свежий воздух на своей коже.       Он не мог смотреть на это.       Он не должен был смотреть на то, как умирают его жители, не дождавшись спасения. Спасения, возможность которого он, как воплощение города, обязан был им предусмотреть.       А он просто стоял в безопасности, бессильно наблюдая за тем, как невинные люди умирали, и не имея никакой возможности им помочь.       — Нэйтен, все хорошо? Ты там? — на другом конце провода Анакост начал переживать, когда Нью-Йорк внезапно пропал.       — Да… Да, все хорошо, прости. Я сейчас же выберусь из офиса, — растерянно ответил Бронкс, с трудом отводя взгляд от ужасающей картины.       — Звони, если еще что-то случится.       Но в мыслях оба молились, чтобы это самое “еще что-то” не случилось.       На автомате сбросив вызов, Нью-Йорк поплелся к выходу, все еще не понимая происходящего. Казалось, что это просто дурной сон и он вот-вот проснется, снова поедет на работу и увидит башни-близнецы невредимыми.       Он бросит все свое время и силы на восстановление лица своего города.       Дверь переговорной легко поддалась, выпуская его из своих удушающих объятий. Голова была словно под водой, не пуская в себя никаких мыслей. Был только белый шум, который оставлял его в подвешенном состоянии.       В какой-то момент он стал слышать нарастающий гул. Сначала это было похоже на жужжание комара где-то рядом с ним, но с каждой секундой он становился все громче и разъяреннее. Вскинув голову и осмотрев все вокруг, он увидел перед собой быстро приближающуюся точку.       Сначала ему показалось, что это просто грязные окна, затем — какая-то муха залетела и не давала покоя.       Но в почти последнее мгновение он осознал, что это самолет.       Самолет, который сейчас летел прямиком на Южную башню.       Прямо в Нэйтена.       Даже не зная, откуда у него появились силы, он бросился в сторону, к лестнице. В следующее мгновение место, где он стоял, перестало существовать — самолет разрубил своим крылом его офис на две части, не задев его всего из-за каких-то 20 футов.       Сразу после этого огромный порыв ветра лишил Бронкса равновесия, раскидывая его отчет — теперь он никогда не будет доведен до идеала, — во все стороны и разнося дальше, на улицу. Громкий треск стекла словно был в его голове и хотел остаться там навсегда, возвращаясь к нему в самые темные ночи и страшные сны.       Стекло его офиса разлеталось повсюду, чудом его не ранив, но порезав в нескольких местах пиджак. Осколки сейчас были похожи на маленькие звездочки в небе, отражая свет от солнца и маня к себе ложным ощущением безопасности.       Такая картина была прекрасна для какого-нибудь фильма, но никак не для реальности, никак — для вполне настоящего города Нью-Йорка.       Дальше для него все было размыто: на приливе адреналина он побежал вниз, в небесное лобби, пока пытался дозвониться до Нью-Йорка. Все пролеты быстро затягивало дымом, но он старался не дышать ядовитым газом. К нему быстро присоединилось несколько человек и они уже вместе добежали до семьдесят восьмого, где картина их совершенно не обрадовала.       Весь этот этаж лобби был наполнен дымом куда больше, чем все этажи до этого.       Вокруг кричали люди, которые пытались найти выход. Где-то в шахте лифта были слышны удары, словно там что-то взрывалось, и вот-вот дойдет до его этажа. Дышать становилось тяжелее, паника начинала брать над ним верх, а ноги совершенно не слушались.       Внезапно он оступился и полетел вниз, встречаясь лицом с полом. Во рту смешались вкус крови и копоти.       Крови его жителей, которые сейчас оказались в такой страшной ситуации и пытались выбраться совместными усилиями. Крови, которую он ни за что не хотел почувствовать у себя во рту и не желал такого никому другому.       Когда-то он слышал, не помня, от какого города, фразу: “Никакое воплощение не должно знать, какова на вкус кровь его жителей”. Сегодня он ее, наконец, осознал.       Обернувшись, чтобы узнать, на что он упал, он обомлел.       Там без движения лежала окровавленная девушка.       Она не была ему знакома, но, почему-то, ее безжизненный вид стал для него последней каплей. Ему казалось, что еще чуть-чуть, и у него начнется настоящая истерика, в которой он просто забьется в угол и попросит у Бога скорейшей из всех возможных смертей.       Это точно теракт. Иначе быть не могло.       Не бывает такого, чтобы два самолета врезались в одно место с разницей в жалкие несколько минут, кто-то точно решил свести с Нью-Йорком счеты.       Оставалось только гадать: с воплощением, или самим городом.       Едкий дым стал заполнять легкие и потихоньку душить, забирая его в свои крепкие объятья. Глаза начали закрываться, а весь шум вокруг — затихать, как бы говоря, что ему пора отдохнуть.       Он ведь правда устал; только за это утро, сколько же его нервов утекло только на спуск до семьдесят восьмого, даже представить сложно.       Сознание утекало из него, мутной бурой лужицей собираясь на полу.       Думать становилось тяжело. Держать глаза открытыми — еще тяжелее.       Ничего же не случится, если он вздремнет парочку минут?       .       ..       …       Совсем рядом с ним раздался какой-то противный звук, доносившийся словно из-под толщи воды. Звук, который был ему смутно знаком, но он пока не понимал, откуда.       Он, кажется, ждал этого звука, но на ум все не приходило, почему.       Вот бы кто-нибудь заставил этот звук исчезнуть, чтобы он не мешал его сну.       Но, видимо, никто не собирался его прерывать. Кажется, сам Бронкс должен подняться и найти его источник, чтобы расправиться с ним.       Он открыл глаза и почувствовал, что дышать почти невозможно, а все его тело словно сковало чем-то липким и противным. Дальше своей вытянутой руки он не мог увидеть совершенно ничего.       Противный звук с нарастающей громкостью звенел, не щадя его уши. Казалось, что совсем немного — и его голова взорвется. Среди этого шума он начинал улавливать какое-то слово, но пока не мог разобрать его полностью.       Нэйтен оперся на стену в поисках поддержки и с тяжелым кашлем встал, заставляя свои ноги продержаться еще хотя бы немного: он должен попытаться помочь своим жителям: невинным людям, которые когда-то доверились ему, Нью-Йорку, и стали писать в его городе свои истории, оставаясь жить.       Теперь настало его время оправдать это самое доверие.       Найдя в себе силы, он пошел к ближайшей лестнице. Его ничуть не смутило, что она была завалена обломком крыши; в данный момент такие мелочи его волновали слабо. Он даже не понял, как именно сумел поднять его и отодвинуть, но теперь возможный выход к спасению был открыт.       И именно тогда, в одночасье, звон прекратился.       Вместо него он услышал отчетливое “Беги!”, в котором уже не смог сомневаться ни на секунду.       — Я нашел выход! Все, кто только может, идите на мой голос, здесь есть лестница, по которой возможно сбежать! Немедленно убирайтесь отсюда!       Нэйт теперь просто кричал в дым и надеялся, что люди, которые были в еще хоть каком-нибудь сознании, услышат его и подчинятся силе воплощения. Он должен был им помочь хоть каким-то образом, отчего его крик становился все более отчаянным.       И затем он увидел двух мужчин, которые несли под руки почти что бессознательную девушку. За ними бежала другая окровавленная женщина, крепко держась за свою руку.       Вспомнив о той девушке, о которую он споткнулся при входе на этаж, он поковылял в ее сторону, стараясь увидеть хотя бы дальше, чем фут перед собой — получалось с трудом, но он должен помочь как можно большему количеству людей.       Но затем он увидел копну коричневых волос, что было верным знаком, и опустился рядом, пытаясь нащупать пульс. К его счастью, он его уловил, поэтому, не теряя более ни минуты, Нейтен закинул ее к себе на плечо.       Было ужасно больно и жарко, учитывая, что вся боль его жителей передавалась и ему тоже. Шагать было почти невозможно, ноги путались, а руки тряслись, но хватку не теряли, оставаясь судорожно сжатыми, как у мертвецов. Его тело, на самом деле, почти ничто еще не ранило, но ощущение было, словно именно им он останавливал оба самолета.       Где-то вдалеке на этаже он слышал почти уже угасшие голоса, которые просили о помощи, но больше не мог быть уверен, что сможет помочь даже себе. Нэйт будет ненавидеть себя за то, что просто ушел, если выживет и не упадет на лестнице со спасаемой девушкой насмерть.       Он бросил свои последние силы на то, чтобы побежать по лестнице, которую уже охватил огонь. Сколько пролетов он бежал, пока не свалился на колени — он не знает, но девушку оттуда вынес..       .       ..       …       — Спускайся вниз, там безопаснее, тебе помогут!       Кажется, его сознание только что снова почти ускользнуло.       Какой-то паренек в красной бандане теперь тряс его и бил по щекам, чтобы Нэйтен хотя бы открыл глаза и посмотрел на него.       — Парень, не спи, нельзя! — глаза, которые были единственным, что было видно из-за банданы, строго смотрели на него. — Я помогу ей, а ты беги следом, пожалуйста.       Он не успел ответить или поблагодарить его, когда этот незнакомец сам поднял девушку и скрылся внизу.       Бронкс протер свои глаза, которые слиплись из-за смеси копоти и воды, но словно сделал только хуже, размазывая все по своим щекам. Приоткрыв один глаз и оглядевшись, он нашел на полу кусок треснутого зеркала.       Взяв его, он посмотрел на себя: из отражения на него смотрел напуганный парень с потухшими глазами. У него было грязное от копоти лицо, местами были видны капли крови — чужой крови, — а по щекам прослеживались две отчетливые дорожки слез.       Он аккуратно прикоснулся к одной из них, словно не веря в ее реальность.       Когда он успел заплакать?       Опять рядом с ним послышался звон, и он с запозданием понял, что все это время этим назойливым, но спасшим его звуком, был телефон в кармане.       — Нэйтен Джордж, motherfucking, Бронкс! Я уже места себе не находил, ты почему трубку не брал?! — Джеймс, когда только ему ответили, начал орать без разбора. — Пожалуйста, скажи мне, что ты уже на улице.       Нью-Йорк же не мог перестать смотреть в зеркало на свое лицо, которое сейчас казалось ему каким-то искаженным и чужим.       — Нет, я все еще в Южной башне.       Сказав это, он аккуратно встал и с трудом вышел с лестничной площадки в сторону офисов. Почти сразу же его встретило окно, затянутое легким слоем пыли и копоти, но из него все равно виднелась Северная башня.       — Выбирайся оттуда! Почему ты еще там, чего ты ждешь?!       Казалось, что он в кино и просто смотрит на мир в черно-белом фильтре: бумажки уже почти перестали кружиться, уступая место разваливающемуся фасаду здания, а, может, и частям самого самолета, появлявшимся из огромного облака дыма. Людей, что прыгали из окон, не осталось тоже.       Нэйт отодвинул телефон от себя и упал на колени, утыкаясь лбом в стекло, лихорадочно шепча:       — Простите… Я не справился со своей задачей и не оправдал вашего доверия. Простите меня, тупого и халатного дурака. I shouldn't’ve let this happen.       Пара капель упала на его брюки, но он закрыл глаза: всем, что он видел перед собой, были горы тел в дыму в лобби, которым он уже не сможет помочь. Прыгавшие из окон люди, которые прыгали, которых он не смог защитить. Пассажиры самолетов, которые наверняка летели к своим семьям или по делам, но теперь никогда не достигнут места своего назначения.       Все эти картины перед глазами заставили скатиться по его щекам еще несколько капель, пока он не понял, что начал срываться на крик.       — Боже мой, почему Вы еще здесь? Идемте, пожалуйста, вниз, здесь небезопасно, — к нему подошли со спины и взяли под руки.       — Не трогай меня. Иди помогай людям, которым твоя помощь действительно нужна. Исполняй, — Бронкс протороторил это пожарному, который хотел помочь, и тот его сразу отпустил, уходя.       Утерев глаза и прокашлявшись, он вспомнил про Анакоста, который все еще висел на линии, слышал все это и ждал, наверное, ответа, переживая.       — Прости, я как раз шел вниз. Примерно на двадцать седьмом этаже сейчас нахожусь, — немного дрожащим голосом ответил он, хотя даже не был уверен, что собеседник его еще слушает. — Откуда еще ждать ударов? Помощь к нашим башням скоро прибудет?       — У меня пока нет информации про дальнейшие удары. Сосредоточься на том, чтобы выбраться из здания целым, молю, — Вашингтон, видимо, слыша, как кричал Нэйт, растерял всю свою панику и решил его успокоить. — Помощь уже у вас, поднимается. У меня все под контролем.       — Ты уверен?       С совершенно разбитым выражением лица Нью-Йорк глянул в последний раз на дымящийся Всемирный Торговый Центр, а после продолжил спускаться, пока на фоне у Анакоста раздавалось множество голосов.       — Нет, где сейчас находится рейс 77, Вы мне можете сказать?       — Джеймс, все хорошо?       — В смысле он сбился с пути? Куда он летит? — паника и ярость на том проводе никак не успокаивали Бронкса: на фоне было слышно всего пару обрывков фраз и всеобщую встревоженность. — В смысле, сюда?!       — Джеймс, пожалуйста, эвакуируй Пентагон, — кое-как найдя в себе силы выдавил Нью-Йорк, когда прошел очередной пролет.       Ноги его почти отказывали в содействии и жутко дрожали, а голова гудела.       — Нэйт, спаси сейчас свою шкуру. Это единственное, о чем я прошу. Все будет хорошо. Запомни, что…       И обеспокоенный голос Джеймса утонул в криках и пропал насовсем. Связь с ним оборвалась, и теперь Нейт слушал в своем телефоне только гудки.       Черт!       Он бросился со всех ног вниз, словно мог обогнать ужасные мысли, которые цеплялись к его голове: страна лишилась столицы, сейчас они обезглавлены.       Вашингтон мог быть мертв.       Внезапно он врезался в какого-то человека на своем пути, но его вовремя поймали.       Он посмотрел вверх, и это оказались пожарные, которые бежали выше, на спасение людских жизней.       — Что вы делаете? Уходите, здесь опасно! — Нэйт кричал на них и тряс за плечи самого ближнего к нему, насколько это позволяли его ослабленные руки.       — Мы не можем уйти, людям нужна наша помощь, — пожарный теперь удерживал Нью-Йорк на месте и подметил у него в дрожь. — Пожалуйста, покиньте здание.       — Да вы хоть понимаете, что это может стоить вам жизни?! — он откидывает его руки и из его глаз предательски хлынули слезы.       — Мы знаем и готовы заплатить такую цену, если это спасет мирное население.       Главный пожарный кивнул кому-то сзади, как бы намекая, чтобы Нэйтена сопроводили, а остальные дальше побежали по лестнице.       Он не хотел терять так много жителей; особенно тех, кого здесь изначально даже не было. Почему его люди были такими альтруистами и лезли в огонь, чтобы спасти остальных?       Обернувшись на уже спины пожарных, он прошептал одними губами: “thank you for your service”, после чего позволил увести себя вниз, в безопасность.       Все пролеты смешались воедино, пока его поддерживал молодой человек и говорил, что все будет хорошо, что Нэйту окажут помощь, и он быстро выздоровеет.       Ага, как же. Такие раны так быстро не заживают, если вообще когда-нибудь заживут — они были моральными, а не физическими.       Ближе к нулевому этаже были слышны какие-то звуки, похожие на крики.       Нэйт напрягся и посмотрел на своего пожарного, но тот лишь отмахнулся от него.       Когда же они спустились, он увидел человека у выхода, пытающегося петь, видимо, нарочно плохо. Это немного позабавило Бронкса, на что он получил лишь легкую улыбку того человека, а затем он стал брать какие-то слишком высокие ноты для его голоса, что точно можно было услышать с этажа так пятого.       Пожарный повел его в подземный переход, где уже можно было разглядеть свет на одной из улиц, когда ноги Нэйта подвели его, а по телу прошелся удар такой силы, что ему пришлось сжать зубы, лишь бы не кричать.       — Что случилось? Вам плохо? Мы почти уже в безопасности, еще чуть-чуть, потерпите.       Он не мог объяснить ничего: пот с его головы катился рекой, а сердце билось, как бешеное.       В глазах потемнело, руки сами ослабили хватку на рукаве его спасателя.       — Эй, очнитесь!       Он почувствовал, что его подняли на руки и побежали, но он был слишком слаб, чтобы протестовать.       Затем еще один удар, в разы сильнее, чем было до этого.       И мир для него погас.

***

      Сперва открыть глаза было слишком тяжелой задачей: его ресницы будто кто-то склеил, не желая давать и шанса увидеть этот мир еще хоть раз. Затем, совсем аккуратно, он смог приоткрыть один глаз — только чтобы сразу же его зажмурить.       Проснулся он в помещении слишком светлом, чтобы оно могло быть его домом. Все тело затекло и ужасно болело, нуждаясь в разминке, но он пока не мог себе этого позволить, а глаза резал яркий свет.       Где-то на фоне играл гимн Америки, который, кажется, исполнял оркестр.       Собравшись с силами, он открыл теперь уже оба глаза и постарался привыкнуть к освещению, прослезившись. Перед ним был потолок в характерных для медучереждений квадратных панелях, а боковым зрением улавливалось какое-то цветастое пятно.       Слегка повернув голову — что далось ему с трудом, — он увидел минимум три пышных букета совершенно разных цветов, из которых торчали карточки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Он успел узнать каллиграфический почерк Вашингтона, размашистый и легкий Лос-Анджелес, которая всегда ставила звездочки вместо точек, а третий был развернут от него, и прочесть отправителя он не мог.       Успокаивало то, что карточка от Вашингтона была среди них.       Значит, он жив. Он успел спастись.       По крайней мере, ему хотелось в это верить.       Слабо выдохнув и потянув руку, чтобы достать эту самую карточку, он задел Чикаго, которую заметил только после того, как она проснулась, обеспокоенно смотря на него.       — Нэйтен, хвала небесам, ты проснулся! — она бросилась к нему в объятья, и в уголках ее глаз сверкнули наворачивающиеся слезы. — Мы все думали, что тебе конец: врачи доставили тебя с ног до головы испачканного в копоти, с нечеловечески высокой температурой, и ты дрожал, как осиновый лист, никому не отвечая.       Он сжал ее в ответ, пускай и вышло совсем слабо. Легкая улыбка тронула его губы, пока она говорила, что Бронкс дурак и всех напугал, а затем опять благодарила, кого только могла вспомнить, за то, что он вновь открыл глаза.       — Я сейчас же звоню Джеймсу, — она отпрянула от него и заглянула ему в глаза, держа за плечи.       Он лишь неуверенно посмотрел на нее, все еще не полностью прогнав свои мысли о смерти столицы, но кивнул.       Ему надо было самому услышать его голос, чтобы убедиться в здравии Анакоста.       — Да, Гвен, слушаю, — после всего лишь одного гудка подняли трубку, а ответили и вовсе как-то рвано, словно задыхаясь.       Живой.       С его плеч словно упал многотонный груз, который он не знал, что нес.       — Он проснулся, — только и успела сказать Шарлотта, после чего посыпался шквал вопросов от Анакоста.       Нью-Йорк, который теперь расслабленно, насколько мог в своем состоянии, лежал на кровати, хихикнул этому настроению Вашингтона, далее уже не вникая в их диалог.       Нельзя было сказать, что все уже хорошо, и что они искоренят подобные опасности навсегда в ближайшем будущем.       Но уже можно было утверждать, что все наладится. Он сам не знал, когда и как, лежа в палате одной из больниц, где сейчас могли лежать тысячи таких же жертв, каким стал он.       Все определенно будет становиться лучше и восстанавливаться. С Чикаго по его правую руку, с Вашингтоном, теперь что-то критикующим на другом конце провода, все встанет на свои места.       Отвернувшись от девушки, он увидел зеркало на прикроватной тумбе.       Рука машинально потянулась за ним, и теперь он видел свои ярко-красные глаза, под которыми залегли мешки от усталости. Его светлые волосы, по которым он аккуратно провел рукой, чтобы поверить в реальность происходящего. Черная слезинка, отпечатавшаяся под его глазом, что…       Чёрная слезинка?..       Проведя по ней пальцем и убедившись, что она теперь часть его кожи, он поднес зеркало ближе к лицу, рассматривая ее.       Маленькая слезка залегла под левым глазом, оставаясь несмываемым напоминанием о том злополучном дне.       He will never forget.