Peter Wheeze

      Страм вжимает его в скрипучий матрас, с явно не свежими простынями. Хоффман поддается. На стороне Страма праведный гнев, бессильная злость, подозрение и физическая подготовка. За Хоффманом правда, масса и дырка в чужом горле, периодически заставляющая Питера сдавать позиции.       Ключевой фактов в игре – правда, поэтому Марк побеждает каждый раз, когда его трахают, душат и оставляют синяки на тучном теле. Особенно в этих случаях. Ведь враг так близко, и Питер определено подозревает его, но все равно не может остановиться. Да и хочет ли? Хоффман тешится мыслью, что сообщение «суббота, 7 p.m, у меня» было отправлено раньше, чем Питер добрался до материалов больше-не-его дела. Ведь если если это случилось после, то отвлекающий маневр вышел из под всякого контроля.       Страм оказывается на коленях у Хоффмана через десять минут условной борьбы и это настолько непреднамеренная поза, что оба мужчины замирают. Хриплые вздохи Питера в тишине отдают чем-то влажным и Марк не может сдержаться. Пухлые губы касаются сначала яремной впадины, затем переходят выше и выше, приближаясь к белому клапану.       Марк готов к тому, что Страм дернется, скажет прекратить или вовсе оттащит силой, за волосы, чем обычно не брезгует. Но ничего не происходит. Даже когда горячее дыхание косается кадыка, а в горле Питера неприятно булькает. Хоффман не идёт до конца – ещё рано – только победно улыбается, стискивая чужую талию и откидывается назад. «Разделяйте и властвуйте, агент. Я ваш. Доверие за доверие» – что-то такое должно прослеживаться в этом жесте.       Считывает Страм или нет, но лицо его смягчается. В этот миг легко представить их действительно странными любовники, а не идейные враги, играющие в кошки крысы. Можно даже пофантазировать, что Хоффман был рад, когда игра конструктора пошла не по плану и Питер выжил. Но сегодня, ради исключения, Марк решает не обманывать себя. Он действительно рад.       Вспоминая те двадцать минут неопределенности, когда Питер Шредингера находился внутри здания, Хоффман случайно задевает шею Страма, заставляя того подавиться. Воля ли это к жизни? Обыграть самого Пилу, почти собрать пазл, но не дойдя одного шага подоставить трахею убийце?       – Извини. – Марк быстро опускает руку на чужое плечо, неосознанно поглаживая. – Я не хотел.       По взгляду Питера понятно, что он думает о таких случайностях. И Хоффман готов отдать мизинцы обоих рук, лишь бы сейчас Страм назвал его мразью, идиотом, жирным копом, или как ещё угодно, вслух. Обязательно вслух.       – Пожалуйста... – вырывается тихо и жалостливо.       Страм, не соотнеся подтекст теряется и заторможено сипит:       – Все нормально.       Именно эта фраза, вплавивашаяся в сознание от первого звука до последующих неровных выдохов, заставляет Хофмана кончить через 7 минут фрикций. Не чужая рука на члене, не пульсация простаты, а это вымученое «все нормально» доказывающе, что Питер, черт его подери, Страм действительно жив.       Спустя время Марк думает о том, что в хриплом голосе агента Страма и его чуть свистящих недостонах есть некая сексуальность. Или антисексулальность, если использовать терминологию Фрейда о либидо и мортидо. После сильного оргазма в голове приятная дымка, но Хоффман все-же удерживается от того, чтобы вытащить изо рта сигарету, повернуться на кровати и сказать Страму прямо в лицо «ты самый антисексулальный мужик в мире, я хочу, что-бы ты мне отсосал, задыхаясь».       Член дёргается, но благо не сильно. Сил для второго захода нет никаких, (да и Питер вряд-ли такое переживет), а «прилюдная» мастурбация кажется сейчас чем-то неуместным. Даже более неуместным, чем признание в пособничестве Конструктору или декларирование Петрарка. Как же там было...?       – Коль скоро бог любви былой завет       Иным наказом не заменит вскоре,       Над жизнью смерть восторжествует в споре, -       Желанья живы, а предметы - нет.       – Ты рехнулся? – Страм шелестит, переворачиваясь на спину. Глаза щурятся, почти растерянные. Хоффман вряд-ли мог когда-то представить, что Питер будет с ним спать. Трахаться – да, дайте два. Но не спать. Вероятно травма выбила агента из колеи сильнее, чем тот хотел показать, а желание близости перевесило хвалебную паранойю. Милый, глупый Страм.       – Романтика, все дела. Я действительно рад что ты жив.       Питер глухо фыркает и снова отворачивается к стене. Пододвигается назад. Марк сквозь рубашку не чувствует ни тепла, ни холода – просто чужой худой позвоночник. Отвратительно незащищённый, открытый, худой позвоночник. Сигарета тушится о футляр очков на тумбе. Хоффман тоже поворачивается на бок и обнимает Страма большими, мягкими руками. Зарываясь носом в чужие жесткие волосы у кромки шеи, Марк слышит хриплое, чуть свистящее дыхание. Глубокое и размеренное.       Хоффман рад, очень рад, тому, что Питер Страм жив. Ведь это значит – его можно убить ещё раз. Забрать весь воздух из лёгких, переломить шею, услышать последний стон...       – Хоффман, ненасытное ты существо. – Шипит Страм, отодвигаясь от чужой эрекции.       – Люблю тебя очень. – Марк Хоффман скалится.