Мрак

***

Коллежский асессор Свистулькин, человек тихий и водобоязненный, пострадал от способности необыкновенной. Случилось же это не от дурного глаза или колдовства бабкиной внучки, но от самой что ни на есть казённой чернильницы, стоявшей на столе его в губернском присутствии. Был день как день, осенний, рыхлый, небо висело над городом N низко и грязно, словно подтёкший потолок в трактире. Свистулькин, усердствуя, выводил каллиграфическим почерком рапорт о недостаче трёх штук гербовых марок в уездном казначействе. Усердие же его было столь велико, что кончик пера, острый и сухой, издал злобный скрежет и, проколов бумагу, соскочил с неё прямиком в чернильницу, выплеснув оттуда целую каплю чёрных, как грех, чернил. Капля сия, недобрая и мокрая, брызнула Свистулькину прямо в глаз. О, если бы вы знали, что за чернила находились в казённых чернильницах! Это не есть жидкость, сиречь вода, подкрашенная сажей. Нет! Это есть субстанция, вобравшая в себя за десятилетия всю суть присутственных мест: скуку необъятную, лепет просителей, спесь начальства, потуги мелких clerks, ложь отчётов и немую тоску бесконечных протоколов. Всё это, сгущённое и перебродившее, обрело в той капле страшную, метафизическую силу. Свистулькин, вскрикнув, утёр глаз и пошёл умываться. Но с того самого часа стал он замечать за собою вещь странную и даже неприличную. Стоило ему в присутствии какого-либо человека сосредоточиться и подумать о нём с лёгким напряжением, как из уст его, помимо воли, вылетала некая бумажная муть, нечто вроде призрачного листка, испещрённого казёнными буквами. И листок сей был не чем иным, как точной и полной служебной характеристикой на того человека. В первый раз случилось сие с самим столоначальником его, Тарасом Пантелеевичем Кряком. Тот, раздражённый опозданием Свистулькина на три минуты, читал ему нотацию о добродетели пунктуальности. Свистулькин, слушая сию речь и глядя на его багровое, испещрённое прожилками лицо, невольно подумал: «А ведь он, Тарас Пантелеевич, в прошлом году представил подложный аттестат о болезни, дабы получить казённую путёвку в Крым, о чём свидетельствует рапорт из апелляционной комиссии, хранящийся в деле за номером 347-б». И едва мысль сия промелькнула в его голове, как из его собственного рта, прямо поверх бороды Кряка, выпорхнул лёгкий, полупрозрачный листок и, извиваясь, как осенний лист, исчез в воздухе. Кряк на мгновение замолчал, почувствовав необъяснимый холодок, и, махнув рукой, удалился. Способность сия, коей наделили Свистулькина чернила, была ужасна. Ибо что может быть страшнее для человека чиновного, нежели полная и безжалостная огласка его послужного списка со всеми грешками, мелкими хитростями и припрятанными рапортичками? Свистулькин стал ходячим архивным делом, воплощённой канцелярской совестью, и ужас объял его душу. Поначалу он пытался бороться. Сжимал губы, кусал язык, думал о постороннем — о погоде, о щах, о цене на табак. Но стоило в поле его зрения попасться какому-нибудь титулярному советнику или даже губернскому секретарю, как его ум, сам собою, начинал листать незримые дела, отыскивая компрометирующие факты: кто приписал лишнюю свечу в расходе, кто состоит в тайной переписке с конкурирующим ведомством, а кто и вовсе, страшно вымолвить, использует казённые бланки для личной переписки с тёщей. И из него, бедного, так и сыпались эти фантомные справки, выписки и характеристики. В департаменте воцарилась странная атмосфера. Чиновники, сами не зная почему, начинали чувствовать неловкость в присутствии скромного асессора. Одному казалось, будто на него смотрят сквозь него, видя все его мелкие служебные прегрешения. Другой внезапно вспоминал о давно забытом рапорте, где он слукавил с датой. Третий и вовсе начинал потеть и заикаться, едва Свистулькин приближался к его столу. Слух о странной болезни коллежского асессора пополз по городу. И вот тут-то началось самое любопытное. К Свистулькину, которого все прежде обходили стороной, стали наведываться с визитами люди почтенные и состоятельные. Первым явился отставной майор Громов, человек крутого нрава и солидного состояния. Усевшись в кресло, он откашлялся и, потупив взор, спросил: — Слухом земля полнится, любезнейший. Говорят, вы… гм… обладаете даром провидеть кое-какие обстоятельства… Не могли бы вы… того… насчёт моей супруги? Есть у меня, знаете, некоторые сомнения насчёт её верности… Хотелось бы удостовериться, на каких основаниях она требует у меня увеличения содержания на гардероб. Свистулькин побледнел и замотал головой, но майор был настойчив. И чем больше он смотрел на его налившееся кровью лицо, тем яснее понимал: в деле под номером «О постройке сарая на земле майора Громова с привлечением казённых материалов» есть любопытные свидетельские показания кучера Антипа, из коих следовало, что супруга майора не только верна, но и чрезвычайно экономна, а вот сам майор прикарманил три воза казённых досок. Мысль эта, против воли Свистулькина, оформилась в лаконичную служебную записку, которая тут же материализовалась в воздухе перед носом изумлённого майора. Тот, прочитав незримое, побагровел, затрясся и, не сказав ни слова, выбежал из комнаты. Потом был купец первой гильдии Сидор Пробкин, желавший узнать, нет ли в архивах доноса на него от конкурента. И снова из уст Свистулькина выпорхнул призрачный листок, из коего следовало, что доноса нет, но зато имеется любопытная ведомость о недоплате им, Пробкиным, гильдейского сбора за 1847 год, о чём купец благополучно забыл. Пробкин, крестясь и бормоча: «Ведьмак! Колдун!», ретировался, суя в руку Свистулькина сторублевую ассигнацию «за молчание», которую тот в ужасе отшвырнул. Жизнь бедного асессора превратилась в ад. Он стал бояться людей, улицы, самого воздуха, насыщенного чиновными тайнами. Он запирался у себя в каморке, зашторивал окна, но и тут его преследовали призраки канцелярских дел. Ему начали мерещиться гигантские стопки бумаг, шелестящие на него укоризненно, скрипы перьев, выводящих обвинительные акты, и тяжёлые, как свинец, казённые печати. Кончилось тем, что он, обезумев, в одну дождливую ночь выбежал из дома в одном сюртуке и помчался к зданию губернского присутствия. Добежав до крыльца, он ухватился за чугунную ручку двери и закричал на всю пустынную площадь, обращаясь к чёрной массе здания: — Заберите назад! Заберите ваш дар проклятый! Я не хочу знать всей подноготной! Я не хочу быть ходячим архивом! Лучше уж быть дураком, но счастливым! Но здание молчало, и только дождь монотонно стучал по его крыше. Тогда Свистулькин, собрав последние силы, рванул дверь, вбежал в тёмный коридор и, добежав до своего стола, схватил ту самую злополучную чернильницу. Он прижал её к груди, как младенца, и выкрикнул: — Возвращаю! Всё возвращаю! Забели меня! Сотри! С этими словами он опрокинул чернильницу себе на голову. Густая, вонючая жидкость залила ему лицо, волосы, одежду. Он стоял посреди казённой комнаты, весь чёрный, неподвижный, как огромная клякса, поставленная на губернии рукой неведомого писаря. Наутро его нашел сторож. Коллежский асессор Свистулькин был мёртв. Врач, осмотревший тело, развёл руками и сказал, что причиной смерти стало «несварение умственных способностей». Чернила же сочли за последствие несчастного случая — дескать, поскользнулся впотьмах. Похоронили его тихо, без почестей. А на его место определили другого, столь же усердного и незаметного чиновника. И новая чернильница, полная до краёв, стояла на столе, готовая впитать в себя новую порцию канцелярской суеты, лжи и скуки, выжидая нового неосторожного писца, дабы наделить его своим страшным, всевидящим даром.