run away (turn away)

Идёт дождь.        Майк даже не замечает этого посреди всего хаоса: приглушённые крики родителей на кухне, плач Холли, которую успокаивает Нэнси, хлопок двери, когда он выходит. Майк закидывает на плечо спортивную сумку, хватает старый велосипед, который уже больше года стоял за машиной отца, покрытый пылью.       Потом он пинает отцовскую машину. Мелочно? Возможно. Удовлетворительно? Безусловно.       Он чувствует, как адреналин начинает спадать. Горькие слёзы жгут глаза. Он закидывает ногу на велосипед, теперь уже слишком маленький для него, и оборачивается, чтобы взглянуть на дом в последний раз.       Мама стоит в дверях, по её щекам текут слёзы. Одна рука всё ещё держится за дверь, словно она не может решить, на чьей стороне быть. Майк не знает, вправе ли он винить её, ведь во всём виноват он сам.       Нэнси протискивается мимо неё, держа Холли на руках. Её глаза красные, полные слёз — такие же, как у Майка. Все говорят, что у них одинаковые глаза.       Она передает Холли матери и выходит в гараж, скрестив руки на груди, то ли от холода, то ли от злости. Взгляд у неё мягкий, и когда она вздыхает, Майк слышит дрожь в её голосе.       — Не уходи, — шепчет она. — Пожалуйста, Майк. Не уходи.       Майк неловко ёрзает на сиденье. Этот грёбаный велосипед ужасно неудобный.       Он замешкался. Не уверен, сможет ли выдавить из себя хоть слово. Но всё же смог хрипло произнести четыре:       — Я не могу остаться.       Он смотрит на маму и Холли, всё ещё стоявших в дверях, не двигаясь. И с этим он нажимает на педаль и едет прочь.

***

Идёт дождь.       Теперь это всё, на чём Майк может сосредоточиться. Льёт как из ведра, будто сам Бог открыл небеса и выплеснул оттуда всю воду.       Может, это наказание для Майка. Он не знает. Наверное, он заслужил.       Он продолжает ехать, хотя дождь смешивается со слезами, и всё расплывается перед глазами. Он почти ничего не видит. И не может перестать плакать.       В голове снова и снова звучат слова отца, нарастая, становясь всё громче и невыносимее.       …что это, Майкл? Чертова книга фей?…       …я ожидал от тебя лучшего…       …как ты мог так со мной поступить? Со своей матерью?…       …я думал, мы уже прошли через это, Майкл. Думал, ты это перерос…       Майк пытается не слушать, заглушить их голоса, но фразы всё повторяются. Те же оскорбления, тот же крик, снова и снова крутятся по кругу.       — Не будет у меня сына-педика!       Майк вскрикивает, когда переднее колесо налетает на камень, и он вылетает с дороги, падая на мокрую траву у обочины. Его ладони в ссадинах, красные, ободранные, с маленькими каплями крови, стекающими в траву. Он поднимает голову, осматривается и едва может дышать.       Он в Мирквуде.       Уилл ехал на велосипеде здесь. Почти пять лет назад.       Уилл упал с велосипеда здесь. Почти пять лет назад.       Уилл пропал здесь. Почти пять лет назад.       Уилл мог умереть здесь. Почти пять лет назад.       И Майку страшно. Очень, очень страшно. Он думает, как страшно было Уиллу. Наверное, ещё больше. Всего в двенадцать лет увидеть монстра на дороге и бежать, спасая свою жизнь…       Темно. Поздно. Холодно. Майк знает, что не может оставаться здесь. Его сердце бешено колотится, пока он снова взбирается на велосипед и со всех сил крутит педали, прочь отсюда.

***

Идёт дождь.       Майк уже почти привык к нему — стук капель по асфальту даже немного успокаивает. Что-то реальное. Осязаемое.       Он не знал, куда направляется, пока не упал и не оказался в Мирквуде.       Он должен найти Уилла.       Уилл — лучший друг Майка. Был им с тех пор, как им было по пять, когда они вместе катались на качелях. Он знает, как помочь. Всегда знает. Он знает всё о Майке.       Ну, почти всё.       Майк отгоняет эту мысль и продолжает крутить педали. Мысли несутся, путаются, он перебирает в голове десятки вариантов, как всё пройдёт, когда он постучит в дверь Байерсов.       Обычно открывает Уилл. Он стоит в дверях, раскрывает руки, и Майк обнимает его. Потом Джонатан треплет его по волосам, Джойс протягивает кружку какао, а Хоппер кивает ему с одобрением. И всё в порядке. Во всех этих вариантах всё в порядке. Майк остаётся у них, ему тепло, он в безопасности. И он очень, очень любим.       Он даже не хочет думать, что будет, если придётся уйти. Если придётся вернуться. К нему.       Майк сворачивает за угол, съезжает по узкой дорожке к дому Байерсов. От облегчения ему хочется заплакать. Он действительно добрался.       Он поднимается по скрипучим ступенькам и замирает перед дверью, выпрямив спину и расправив плечи. Теперь, когда Майк вышел из-под дождя, он понимает, насколько тот был сильным — настоящая буря, а не просто мелкий дождик. Майк чувствует как отовсюду течет вода: с чёрных кудрей и с куртки, которая, как оказалось, совсем не водонепроницаемая. Он нервно теребит ремень сумки, которая, как он только сейчас заметил, расходится по швам.       Майк думает, что эта разваливающаяся сумка — отличная метафора его жизни сейчас. Она тоже разваливается прямо на глазах.       Он поднимает дрожащую руку, чтобы постучать, но не решается. И продолжает стоять. Уже минут пять торчит у двери, как идиот, так и не набравшись храбрости просто, чёрт возьми, постучать.       Он думает о Уилле, который откроет дверь и затащит его внутрь.       О маме, стоящей в тишине, пока отец злится и кричит часами.       О том, что сказал Нэнси прямо перед уходом.       — Я не могу остаться.       Он и правда не может.       Майк поднимает руку и решительно стучит костяшками по двери.

***

Идёт дождь.       Капли так сильно барабанят по крыше крыльца, что Майку кажется, что они вот-вот пробьют её насквозь. Он сосредотачивается на этом звуке, пока ждёт, когда дверь откроют.       Тук. Тук. Тук.       Чёрт, ну пожалуйста, пусть кто-нибудь откроет.       Тук. Тук. Тук.       Так темно. Так страшно.       Тук. Тук. Тук.       Он не может вернуться.       Тук. Тук. Тук.       Это был не дождь. Нет… похоже на… шаги.       Шаги останавливаются, и дверь скрипит, открываясь.       Конечно, это не Уилл. Это ведь не чёртов фильм. Это Хоппер. Он проводит рукой по голове и тяжело вздыхает.       — Уилер? Что ты здесь делаешь? — его голос хриплый, грубее обычного, словно он только что проснулся.       Только что проснулся, осознаёт Майк. Ну конечно! Ведь сейчас середина ночи! Что ты вообще здесь делаешь, Уилер? О чём ты думал?       — Уилер?       Майк немного вздрагивает. Хоппер почти полностью заслоняет дверной проём, нависая над ним. Мало кто теперь заставляет Майка чувствовать себя маленьким, но Хоппер действительно заставляет.       Тысячи ответов проносятся у него в голове.       Привет, Хоп. Прости, что испортил тебе вечер. Меня просто вышвырнули из дома за то, что я ге…       Эй, мужик, я тут вроде как бездомный, а заодно ещё и грёбаный пе…       Разумеется, Майк не говорит ничего из этого. Он вообще ничего не говорит. Просто стоит и не шевелится. Слова застряли в горле. И, как назло, чувствует, как по щеке скатывается слеза. Он спешит стереть её, прежде чем Хоппер заметит, но за ней идёт другая. И ещё одна. Выражение Хоппера меняется с лёгкого раздражения на тревогу. Он делает шаг вперёд, притворяя за собой дверь, но не до конца.       Щель в три дюйма.       — Эй, пацан, ты в порядке? Уже поздно. Разве ты не должен сейчас быть дома?       Майк молчит. Из его горла вырывается тихий всхлип.       — Что-то случилось? У тебя неприятности?       Майк снова молчит. Переминается с ноги на ногу, взгляд метается по лицу Хоппера.       — Пацан? Ну помоги же мне. — В голосе нет раздражения. Только тревога. — Я ведь не умею читать мысли.       Майк сглатывает, с трудом прочищает горло.       Скажи ему. Скажи!       — Я… — начинает он высоким, отчаянным голосом. Слёзы уже застыли в глазах, вот-вот польются. Он знает, что выглядит жалко, и от этого становится только хуже.       Не плачь. Будь мужчиной.       — Я не… я… прости. Мне просто… некуда больше… идти, и я…       Он опускает взгляд. Идиот. Даже нормально сказать не можешь.       Его глаза устремляются в пол, а руки сжимают ремень сумки так крепко, что белеют костяшки. Дрожа от страха, нервов и холода, он снова поднимает взгляд и видит лицо Хоппера. Мягкое. Доброе. Почти… жалостливое.       И прежде чем он успевает что-либо понять, сильные руки обнимают его, притягивая к себе. Это болезненно напоминает, как он однажды уже рыдал в объятиях Хоппера после того, как Оди спасла их от демопсов. Когда Хоппер скрывал её от команды и от самого Майка почти целый год.       Тёплая, шершавая ладонь ложится ему на затылок, и Майк просто… растворяется в этом. В Хоппере. Который снова его обнимает.       Он даже не чувствует стыда. Эти объятия такие надёжные, такие тёплые. Он не может больше сдерживать слёзы. Утыкается лицом в грудь Хоппера и тихо рыдает. Хоппер водит рукой по его спине мягко, успокаивающе, и Майк не может вспомнить, когда отец в последний раз проявлял к нему хоть каплю такой заботы. Такой любви.       — Пойдём, — говорит Хоппер тихо, как будто успокаивает напуганную лошадь. — Пойдём внутрь. Замёрз ведь.       Майк позволяет провести себя в дом, ноги едва тащатся по полу. Всё кажется нереальным, будто он смотрит на это со стороны и не может ничего изменить.       Хоппер закрывает за ними дверь и усаживает Майка на диван. Майк оцепенев, сидит молча. Внезапно Хоппер уже на корточках перед ним, что-то спрашивает, хлопочет, укутывает его в одеяло. Только теперь Майк осознаёт, как же ему холодно. Его зубы не перестают стучать.       Он думает: вот, наверное, как чувствовал себя Уилл в Изнанке.       — На улице мороз, пацан. Что ты там вообще делал? — говорит Хоппер.       Майк не уверен, нужно ли отвечать. Всё равно не знает, что сказать.       Дверь за спиной скрипит, и он поднимает голову, услышав голос.       — Хоп, кто там… — Джойс замирает на полуслове, увидев Майка. На её лице за секунду сменяются усталость, удивление, растерянность и, наконец, грусть. Жалость.       Отлично, Майк. Прокатился под дождём через весь город только ради того, чтобы вломиться в дом к нормальной семье и испортить им вечер.       Неудивительно, что даже собственный отец не хочет тебя видеть.       — Майк… — произносит она, почти всхлипом, и бросается к нему. Обнимает поверх одеяла, крепко прижимая к себе.       День выдался тяжёлый. Майк не может сдержаться и снова плачет.       Если он вообще переставал…       Она держит его так несколько минут, пока он тихо всхлипывает и шмыгает носом. Когда дыхание выравнивается, она чуть отстраняется, оставляя ладони на его плечах. Это возвращает его в реальность. Заземляет. Напоминает, что он здесь. Что всё это по-настоящему.       Джойс внимательно смотрит на Майка, будто пытается прочитать его мысли.       — О, милый, — говорит она мягко. — Что случилось?       Горло Майка предательски сжимается, будто его обвили колючей проволокой. Он едва может сглотнуть, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Он всё же открывает рот, чтобы попытаться, но всхлипывает. Из глаз снова вырываются слёзы.       Джойс не торопит его. Она терпеливо ждёт, пока он подберёт слова. И Майк старается, правда старается.       Наконец, ему удаётся хрипло выдавить из себя:       — Мой… мой отец, он… я, эм… мы поссорились… я… я не… не могу… — он запинается на последних словах, опускает голову и зажмуривается от стыда. — Я не могу вернуться, — шепчет он, будто это запретная тайна. — Он… он сказал, что мне нельзя возвращаться.       Он поднимает взгляд на Джойс. Её глаза тоже блестят от слёз. Но она не злится. Не разочарована. Не смотрит на него с ненавистью. Она выглядит так, будто… ей его жаль.       Жалость.       Так много, чёрт возьми, жалости, что Майка чуть не тошнит.       Джойс смотрит на Хоппера, который ходит взад-вперёд перед камином. Лицо у него суровое, сосредоточенное, без тени шутки. Между ними происходит безмолвный диалог глазами, и сердце Майка колотится так сильно, что кажется вот-вот вырвется из груди.       Чёрт.       Он не может тут остаться. Придётся уйти обратно в темноту. И что тогда? Разбудить семью Синклеров? Или, может, постучать к Хендерсонам, почему бы и нет? Всё испортить, как всегда. Он же в этом мастер. Чёрт, чёрт, чёрт—       Прежде чем его жалкие, самоуничижительные мысли успевают зайти дальше, Джойс прерывает его.       — Майк, — говорит она, всё ещё держа руки на его плечах. Он настоящий, он здесь. В тепле. В безопасности. — Майк, посмотри на меня, малыш.       Он подчиняется, прикусывая губу, чтобы не разрыдаться снова.       — Я знаю тебя с тех пор, как тебе было пять лет. С того самого дня в детском саду, когда Уилл пришёл домой и весь вечер не мог замолчать о своём первом друге. О тебе, Майк.       Майк помнит тот день, качели. Он тогда тоже все уши маме прожужжал про Уилла.       — Ты помог моему сыну, когда ему было тяжело. Ты… ты спас ему жизнь, Майк.       Слёзы снова тихо катятся по его щекам, оставляя следы.       — Этот дом… он всегда открыт для тебя, Майк. Мы рядом. Ты можешь остаться здесь настолько, насколько нужно. На ночь, на месяц, навсегда. — Джойс запинается, подбирая слова. — И… ничего этого не изменит, хорошо? Тебе всегда здесь рады. Что бы ни случилось.       Майк почти вздрагивает. Она… знает? Это настолько очевидно? Это какая-то шутка, в которую посвящены все, кроме него?       Город говорит, Майкл. Мы слышим… всякое. Слухи.       Слова матери жгут в голове, даже когда он пытается их игнорировать.       Джойс сжимает его чуть крепче, вглядывается в лицо, пытаясь поймать взгляд.       — Ты понимаешь меня, Майк? Понимаешь, о чем я говорю?       Майк осознаёт, что за всё это время так ни разу и не ответил, и начинает судорожно кивать. Наверное, даже слишком резко — голова тут же идёт кругом. Он пытается подобрать слова, и Джойс, как обычно, не торопит его.       — Миссис Байерс, я…       Она качает головой:       — Джойс. Просто Джойс.       — …Джойс, я не… я… просто… спасибо. Правда, спасибо. Я… я так боялся, я не знал, куда… куда идти…       Голос срывается, хриплый и рваный, и его снова прерывают: на этот раз огромные, сжимающие, медвежьи объятия. Майку кажется, будто её любовь буквально проникает в него, пропитывает насквозь. Он неловко прижимается в ответ, руки зажаты по бокам, в голове туман.       — Тсс, — шепчет она, гладя его по волосам. — Всё, тихо. Ты теперь здесь. Всё хорошо. Ты в безопасности. Я рядом.       Майк начинает плакать ещё сильнее.

***

Дождя больше нет.       Майк даже не заметил, когда он закончился. Наверное, пока он спал.       Он сонно садится, трёт лицо и проводит рукой по спутанным волосам. Понятия не имеет, сколько времени прошло. Судя по свету за окном, уже раннее утро. Из кухни доносятся приглушённые голоса — Джойс, без сомнений… и…       Уилл?       Он резко вскакивает с дивана — слишком быстро, и голова кружится. Немного пошатываясь, идёт на звук. Входит в кухню, где Джойс у плиты, а Уилл сидит на столешнице, болтая с ней.       Оба замирают, как только он заходит. Майка тут же обдаёт холодом. О боже. Они говорили о нём? Он чувствует, как ладони потеют, но Джойс просто подходит, привычно треплет его по волосам, будто всё совершенно нормально.       — Ранняя пташка, да? — улыбается она, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в висок, и возвращается к плите. — Я делаю яичницу. Как тебе приготовить?       Майк запинается, ошарашенный простотой момента.       — Эм… я… я не хочу. Не голоден.       Джойс хмурится, оглядывая его с головы до ног — худые руки, тонкие ноги — и потом молча кивает. Майк знает, что должен поесть. Он голоден, запах яичницы сводит с ума, но просто… не может. Не сегодня.       — Хорошо. Всё в порядке. В холодильнике апельсиновый сок, хочешь? — предлагает она, раскладывая яичницу по тарелкам себе и Уиллу. — Или хлопья, если больше по вкусу?       — Сок подойдёт, спасибо, — быстро отвечает он, подходя к холодильнику и наливая себе большой стакан.       Он направляется к столу, а Уилл отодвигает стул рядом, приглашая его. Майк краснеет, сам не понимая почему, и садится.       Джойс вздыхает, собираясь присесть.       — Джонатан? Оди? Хоппер? — зовёт она.       Ответа нет.       — Кажется, они не жаворонки, — усмехается она. — Пойду разбужу, секунду.       Она выходит, оставляя Майка и Уилла наедине.       — Это случайно не моя футболка? — спрашивает Уилл, пока не успевает повиснуть неловкая тишина.       Майк бросает взгляд вниз, будто нужно проверить. Хоппер вчера дал ему сухие вещи, и он сразу узнал футболку Уилла. Белая, с жёлтым воротником и рукавами. На Майке она сидит не совсем как надо — коротковата на руках, зато широкая в груди и плечах.       — Э… да, прости. Просто вчера шёл дождь…       Уилл пожимает плечами, уголки его губ чуть подрагивают, а на щеках появляется лёгкий румянец. — Всё нормально. Тебе идёт.       Майк фыркает:       — Ага, конечно, — и немного толкает Уилла локтем.       И на минуту Майк может притвориться, что всё нормально. Что они просто ночуют вместе, как в старые времена. Что он здесь ради веселья, а не потому, что ему некуда идти. Что его мама позвонит через пару часов и скажет возвращаться домой.       Майк может притвориться, что ничего не случилось.       — Не будет у меня сына-педика!       Но только на минуту.