Спасение.

Хищников всегда завлекает смерть. Они ждут её, не сводя глазища с потенциальной жертвы. Жертва ослабевает, и её силы в упадке. Она теряет счёт времени и не следит за происходящим вокруг, отвлекаясь на ощущение холода и приближающейся неведомой опасности. Ей не по себе, страшно и не скрыться — самое время напасть: незачем дальше таиться в амбускаде. Падалью питаются многие млекопитающие и многие птицы, а ещё ёбаный гуль. Кенни знает, что в его останках колупаются дикие отбросы: крысы и вороны. Чёртовы крысы, каких он подкармливает и одаривает лаской, предатели: набросятся цунами в тот же миг, когда шансов выжить уже не будет. Вороны — гордые птицы — вовек не откажутся выдернуть глазное яблоко, разорвав мышцы — они безжалостны и кровожадны. Кенни думает, что все дожидаются его кончины и желают, чтобы как можно скорее можно было испробовать поесть, разодрать кривыми зубами или клювами плоть и вгрызться в кровоточащее мясо. Ну, или гадливо пару раз тыкнуть кончиком поднятой со снега палкой и вынести вердикт: «мёртв» или «теперь не спасти». Чёрт побери, они даже не пытаются. Всё, что они делают — приходятся заезженной и надоевшей пластинкой, а потом уходят. Испуская последний вдох, Маккормик постоянно видит, как его друзья — Стэн, Кайл и Картман — уходят прочь. Мальчик нуждается в сожалении и желании повернуть время вспять, чтобы не допустить такого исхода событий, хочет увидеть хотя бы это в их глазах, однако глаза Стэна полны боязни и чуть живые, у Кайла — уставшие, с принятием, у Картмана — привыкшие и ни капли не удивлённые. Его друзья безбожны, и Бог любит их больше. Тонкие и бесцветные губы сжимаются в нетолстую полоску и дрожат, глаза щиплет, наворачиваются слёзы. Кенни дёргает за шнурки парки и прячет своё лицо под затянутым капюшоном — так никто не сможет услышать его тихое хныканье, потому что то растворится в звуках вокруг, более важных, чем плач: разговоры, смешивающиеся в неприятный для ушей гам, других школьников в автобусе, визг и нецензурная брань. Всё равно Кенни сидит в самом конце салона, а рядом с ним — Картман, которому плевать и который ест плохо пахнущие сырные шарики. А ещё Картман гунявый: уже не неделю он носит эту пару носков. Мерзость. Кенни вчера умер и сегодня наутро очнулся в своей постели. О его смерти никто не помнит и никогда не запомнит: кому нахуй он нужен. — Кенни, — лопочет Эрик с набитым ртом. — Кенни, — повторяется, когда названный не обращает должного внимания к его великой и могучей персоне с «F» за позавчерашний тест по математике и блицкригом на страницах учебника по истории Соединённых Штатов Америки. — Нищеброд! — Он толкается. Маккормик подносит руки к капюшону и опускает его, немножко повозившись. — Чего тебе, жиртрест? — Ты кажешься грустным, так что… Держи. — Картман протягивает ему пачку с малочисленными остатками вредной еды и высоким уровнем холестерина. Брови Кенни тянутся вверх, но потом он хмурится, замечая предвкушение в глазах Картмана. — Ты не поделишься. — Поделюсь, конечно! Не выкручивай мне яйца! Мой друг грустит, и я хочу ему поднять настроение. — Ага, а ещё уровень холестерина, — бормочет Кайл, который сидит вместе со своим лучшим другом спереди, и оборачивается на задние сиденья. — Будто тебя спрашивали, жидова морда! — огрызается тот и протягивает пачку Кенни ближе. — Возьми ты уже, блять. — Он издевается, — замечает Брофловски. — Я не мудак, чтобы издеваться над грустным Кенни. — Ты мудак. — Еврейский мальчик щурит свои глаза в недоверии. — Не бери ничего из его рук, Кенни. Стэн купит тебе что-нибудь в столовой. — Что я? — спрашивает Марш, вслушиваясь в диалог только после того, как его имя мелькает там. Его игнорируют. — А тебя жаба задушила, потому что ты еврей! — говорит Картман и показывает язык. — Евреям жалко свои деееенюжки! Кенни прислоняет голову к холодному, плотному и грязному стеклу автобуса. Он вполне может продержаться без еды до ужина, размороженных в тостере вафель — насрать ему на сырные шарики, тост с арахисовым маслом и яблочный сок. Взгляд лениво пробегает по видам за окном. Бог Южный Парк уж точно терпеть не может; это не его творение, а этот город построили люди. Родители к творениям своих детей почти всегда относятся скептически. Резко к стеклу с той стороны прилепляется из-за ветра бумажка. Это обрывок из утренней газеты. Заголовок гласит: «Кто такой Мистерион?». Точно, тот самый конкурент неподражаемому Еноту. Полицейские считают его славным малым отчасти, а люди спорят: если он и правда ведёт борьбу за справедливость, то почему скрывает своё лицо и имя? Неужели они правда не знают, как важно сохранять анонимность? Вот придурки. Тот же Картман направо и налево не утверждает о том, что по ночам «спасает» город (хотя личность Енота ни для кого не тайна) — даже этот тупой кусок дерьма понимает. Кайл и Картман громко спорят, орут друг на друга и обзываются, пытаясь что-то доказать. У Кенни начинает болеть голова. Тишиной ему редко довольствуется насладиться: то разборки дома, то разборки среди друзей. Кажется, только тогда, когда мальчик умирает и его навещают крысы и вороны, становится бесшумно и спокойно. Маккормик уже думает, что смерть — это отдых, безмятежность и покой; уверен, что смерть — это хорошо, пускай и считает, в основном, по-другому. Смирение рано или поздно наступит, но а пока мальчик желает спастись. Он верит в собственное спасение, заботится о своей семье в угоду Всевышнему и молится каждый блядский день. Спасибо за ужин. Спасибо за друзей. Спасибо за очередную кончину и боль. Руки скреплены с друг другом и аккуратно приложены ко лбу; глаза прикрыты, а тёмные ресницы и стиснутые губы дрожат; Кенни шепчет едва слышно молитву перед сном и надеется, что Бог, которому плевать, ответит. Бог не отвечает на его молитвы, а днём мальчик умирает вновь. Наутро оказывается в своей постели, со сбитым дыханием, будто от кошмара. Затем то же самое, изо дня в день — душащая петля трёт кожный покров на шее и оставляет тёмные полосы, натягивается и сильнее натирает. Петля губит со временем, как убивающие аддикции: никотин, курение и наркомания. У людей зависимостей — через край. Собственно, как недовольств и проблем, чего уж. Всего у них много, но им всё недостаточно: хочется больше, когда жлобство подставляет дуло к виску. Не прекращающаяся ни на секунду алчба не позволяет Маккормику думать о чём-то, кроме воровства из кафетерия. Ему хочется поесть и принести что-нибудь на семейный ужин. Карен маленькая, и ей нужно больше питаться, чтобы быть здоровой и красивой. Зыбко полагаться, что отец не потратит некоторую часть денежных средств на дешёвую бурду или дешёвые сигареты, когда разваливающееся жилище изнутри смердит и пропитывается всякой поганью всецело. Картман дёргается, когда Кайл перегибается и пытается его ударить, и вжимается спиной в кресло, визжа на весь автобус: — КААААЙЛ! Вопль режет барабанные перепонки, и Кенни жмурится, как от чего-то отвратительного. Голова сейчас мучит куда больше обычного — ей-Богу, раздуется и взорвётся, словно воздушный шарик. Ба-бах.

***

Маккормик не отказывается от своего замысла, стаскивает пару бургеров в белой обёртке и кладёт за пазуху куртки. Карман один-единственный, с дырками и заплатами, нитки которых уже расходятся. Стэн покупает Кенни тост с арахисовым маслом и яблочный сок и протягивает на синем подносе, что-то бормоча себе под нос. Стэн добрый, потому что у него огромное сердце. Он любит животных и всегда даёт им подачку. Может, он проводит аналогию с ними и своим бедным другом, от чего подкармливает второго и побуждает верить во всякое глупое и бессмысленное до следующей смерти. Марш более сентиментальный и чуткий из всех маккормиковских друзей. Может, из-за статического стресса его мозг поставил некоторую «блокировку»? А может, Маккормику самое время прекратить тщетно доверяться собственным чувствам? Кенни нравится Стэн, который ассоциируется с яблоками. Яблоки бывают кислыми, а внутри них могут притаиться мерзкие черви. Мальчик грызёт пластиковую соломинку из-под сока, когда сидит за столом в кафетерии, и никто на него не обращает внимания. Маккормик пялится на Стэна и не хочет смотреть ни на кого другого: он видит спасение в своём друге, его неряшливом виде, притупленном взгляде и редких искренних улыбках. Марш ловит взгляд того, и голубые глаза становятся темнее. У него и так проблем по горло. Стэнли натягивает неловкую улыбку. Но, так или иначе, находит силы улыбнуться. Кеннет тает. Он считает эту улыбку вызволением из трясины жизни. — Пацаны, вам бы отдельную комнату! — Эрик своим ничуть не остроумным высказыванием портит всё: Стэн больше не улыбается и не смотрит на Кенни. — Закройся, жиртрест, — цыкает Марш. — Педики, кхе-кхе, педики! — Заткнись, Картман, — шипит еврейский мальчик. — Твои подколы ни к чему. — Твои нотации уж подавно ни к чему, Кайл, — замечает Картман и злобно усмехается. — Держи свой язык за зубами, или засуну тебе в рот тряпку. — А Кайл потом запихнёт тебе в задницу фаллоимитатор твоей мамаши, — высунув изо рта подгрызенную трубочку, подаёт голос Маккормик и хихикает. Трое друзей глядят с непониманием. — У мамы… У мамы нет никакого фаллоимитататора, — слабо парирует озадаченный толстяк. — Не фаллоимитататор, а фаллоимитатор. — Да ты просто выдумываешь слова! — Картман указывает пальцем и фыркает. — Тоже мне! — Чё это вообще такое? — спрашивает Стэн. — Член, — отвечает Маккормик и хмыкает, — ненастоящий только. — Гадость, — говорит Кайл. — Не нужно обсуждать члены за столом. — Да-да, — поддакивает Картман, — а ещё со столом читать нотации не нужно, ня-ня-ня! Брофловски прикрывает глаза и вздыхает. Он пытается игнорировать Картмана. Кенни проходится взглядом по кафетерию: все остальные столы заняты более плотно, чем их. Ученики младшей школы Саус Парка обходят их стороной и чуть ли не шарахаются. Мальчик снова натыкается на «Кто такой Мистерион?» на школьном плакате. Маккормик прищуривается: уже второй раз за день данное объявление маячит перед глазами. Стечение подобных обстоятельств наводит на мысли. А может, Кенни пора перестать думать о лишнем? Он чихает. Эрик отсаживается от него, теснясь теперь рядом с Кайлом и бормоча: — Лучше подхватить что-то от жидяры, чем от тебя, чёртова крыса. Блондинистый мальчик вытирает тыльной стороной ладони выскочившие и оставшиеся на кончике носа сопли с кровью быстрым движением и вытягивает средний палец: — Пошёл на хуй, Картман. — И натягивает улыбку, обнажая узкую щербинку меж зубов. — У меня есть носовой платок. — Марш достаёт из кармана джинсов давно оставленный там платок и протягивает Кенни. — Можешь взять, если хочешь. Мир кувыркается и угождает в ловушку: в непроглядную — без начала и конца — хлябь. Дыхание сбивается, и Кеннету кажется, что он чувствует себя счастливым даже посреди омута. В грудной клетке разливается приятное тепло и греет.

***

Стэн Марш — его спасение. Только вот курьёз: тонущие тонущих не спасают, а яблоки всегда после укуса немного кисловатые. Глаза Марша неспроста пусты, да и синие мешки тоже неспроста углубляются с каждой ночью. Стэн спасти не в силах, и он даже не пытается: знает, что не сможет. Уверен, что сделает только хуже. Они снова уходят, стоит только крови выплеснуться сквозь приоткрытые и дрожащие губы. Кенни хочется молить их не уходить и остаться с ним, поддержать его за руку и прошептать хотя бы библейскую ересь — «Мы помолимся за тебя, Кенни», — но они уходят, а с уст не срывается ни слова, лишь тихое и рваное хныканье. В глазах всё плывёт из-за скопившихся горячих слёз. Умирать всегда больно; умирать медленно — больнее; умирать и знать, что умрёшь снова — атас. Кенни хочется кричать, однако он только хрипит. Кенни хочется быть счастливым, однако его сердце болезненно разрывается заодно с брюшной полостью. Кенни хочется спасения, однако костлявые пальцы Смерти уже совсем рядом. Кенни много чего хочется, однако всем на него насрать. Надежда потеряна, разрушены мечты, и наверху возникает силуэт. Кто-то над ним наклоняется, внимательно вглядывается в его лицо и, может быть, смеётся. Смеха не слышно, лишь стук сердца в висках. Что-то горячее стремится по пищеводу — Маккормик плюётся кровью и задыхается ею же. Ему что-то говорят низким и спокойным тембром, но он разбирает ровным счётом ни хуя. Кенни не может дышать, не может слышать и не может соображать. Скорее бы умереть, он думает. Умирать — больно. Кенни замечает фиолетовое излучение, а потом теплота проходится кончиками пальцев — ему становится хорошо, и боль не чувствуется. Неужели это безмятежность? последний раз перед вечным сном? Вороны не выкалывают клювами глаза, а крысы не разрывают зубами кожу — лишь теплота и ощущение, что всё в порядке. Наконец, он думает. Он эгоистически полагает, что заслужил покой, и Бог, которому всё ещё так же плевать, дарит ему самое желанное. Кенни чувствует, что чья-то горячая рука примыкает к его грудной клетке и с силой сжимает футболку, а некто наклоняется. — Вставай, Кенни Маккормик, — хрипло, горячо и равнодушно кто-то бросает ему в лицо, обжигая своим дыханием. Маккормик теряет сознание. Когда приходит в себя, то оказывается в своей постели. Привиделось, думает, вздыхает и опускает веки. — Эй. Кенни распахивает глаза и быстро находит того, кто говорит; некто располагается возле окна со скрещёнными возле груди руками. У того накинутый капюшон и плащ цвета затмения, чёрная маска на лице и чёртово нижнее бельё, натянутое поверх верхней одежды. — Привет, — говорит Мистерион. — Привет, — неловко бросает Кенни в ответ и принимает сидячее положение. Он ощущает себя очень странно, когда допускает мысль, что за маской может скрываться кто-то из его друзей. Лишь бы это был Стэн. Даже если Стэн носит нижнее бельё не так, как полагается, он всё равно не прекратит нравиться Кенни. — Уж прости, что не позволил тебе умереть, — выдаёт герой. — Я не мог пройти мимо, пока ты рыдаешь и истекаешь кровью. — Всё равно скоро я умру, а потом ещё и ещё раз. — Маккормик вздыхает. — Знаешь, я… — Не можешь умереть, — обрывает Мистерион. — Знаю. — Он немного откашливается, когда его тембр становится немного выше. — Я тоже не могу умереть. — Ты… тоже? — спрашивает Кенни и склоняет голову набок. В голове он не может отрыть воспоминание, что Стэн хотя бы раз говорил об этом. — В-воу. — Может, это наше предназначение. — Он отводит взгляд. — Пока я просто использую свою силу для того, чтобы спасать Южный Парк от всяких мудил. Мальчик тихо хихикает и добавляет: — В трусах. — Выскажи претензии к дизайнеру моего костюма, — фыркает Мистерион, — хотя лучше завались. — Какой грубый. — Мне не нравится быть паинькой. — Да ты плохой парень в ёбаных кальсонах и трусах. Мистерион закатывает глаза, делает шаг и за долю секунды оказывается возле чужой постели: — Я был бы аккуратным, когда открывал рот. — Бе-бе-бе, — бормочет Кенни и улыбается. Он чувствует себя в безопасности. Этот мальчик определённо может защитить любого. — А не рано ли ты в герои подался? — А не рано ли мы ощутили на себе смерть? Городу всё равно, пять тебе или двенадцать: ты будешь видеть всё дерьмо, которое тут происходит. — Ладно. — Маккормик сглатывает. — Пока? Вернее, ты ведь не останешься здесь; наверняка у тебя есть супергеройские дела. — В основном, я выбираюсь в город ночью, а сейчас вечер, так что я могу остаться здесь. — Почему бы тебе не пойти домой? — Не прогоняй меня: разгуливать по улице в таком костюме будет не очень стильно. — Мистерион аккуратно опускается на кровать, пружины под ним тихо стонут и изгибаются. Герой не осматривает комнату: либо он не нуждается в этом, либо уже всё осмотрел, пока Кенни был без сознания. — Мои друзья могут ко мне прийти. — Не будь таким самонадеянным: они никогда не зайдут в эту дыру. Здесь холодно и воняет. Кеннет хмурится: — Но всё же они мои друзья. Стэн иногда заглядывает ко мне. И Твик. — Да, они приходят с какой-то целью, разве нет? Стэн зовёт тебя гулять, а Твик просто забирает дезоксин. — Ты слишком много знаешь… — Маккормик тянется к шнуркам парки и теребит их пальцами. — Ты что, действительно секретный агент из полиции или типа такого? — Хуже, — Мистерион неопределённо хмыкает, — потому что я знаю о тебе всё, Кенни. В курсе каждой вещи, какая тебя гложет и какую ты когда-либо совершил. Я знаю, что недавно ты стащил бургеры из кафетерия, принёс домой и отдал один Карен. О Карен мне тоже всё известно. Настрой сменяется с дружелюбного на недоброжелательный: — Только, блять, попробуй тронуть Карен. — Я не сделаю с ней ничего плохого. Просто хочу быть для неё другом. — Отвали от моей сестры! Мистерион зажимает ему рот ладонью в перчатках и хмурится: — Тебе не следует злиться. Кенни смотрит прямо в глаза. У Мистериона глаза голубые, как у Стэна. У него небольшой нос и розовые губы. Когда герой убирает руки, то Маккормик говорит: — Ты странный, чувак. — Мне всё равно. Мистерион так же невозмутим и равнодушен; его взгляд направлен куда-то определённо и одновременно в никуда. У него на щеке — небольшая царапина и копоть. Он тоже не может умереть, и из-за этого Кенни больше не чувствует себя одиноким. Маккормик чихает, и из его ноздри выскакивает слизь. Мальчик тянется к карману штанов, но платка там не оказывается. Проверяет другой — лишь звенящая и холодная мелочь. Вот же чёрт. — Тебе не нужно ждать спасения: никто тебе не поможет, пока они не будут знать, что ты нуждаешься в этом. Немногие могут прочитать человека насквозь, и лишь единицам может быть на тебя не похуй. — Мистерион кидает взгляд на прогнившее яблоко на прикроватной тумбе. — Как яблоко: люди едят его, если не видят в нём дырок. Человек верит тому, что видит, потому что большинство информации он как раз получает с помощью органов зрения. Но даже если они увидят, то не смогут помочь тебе: только я разделяю с тобой эту проклятую участь. Да и вообще… Пора бы усвоить, что человек, который всегда в состоянии помочь тебе — это ты сам. Кенни поджимает к себе ноги: — Давай без этого всего, а то это похоже на предпоследнюю сцену какого-нибудь фильма. Знаешь, сейчас ты умрёшь, и мне, ха, придётся стать новым Мистерионом. Мистерион улыбается: — Таким ли новым? — спрашивает, натягивает улыбку и обнажает узкую щербинку меж зубов. Сердце пропускает тяжёлый удар, а слова вбиваются в черепную коробку: Спасение Кенни — он сам. Маккормик и ныне безбожен и обречён: ему не найти покой. Богу насрать, сколько ты проглотил дерьма, а некоторые люди убеждены, что всё дерьмо — это испытания. Что за соревнования за место в Раю? Они попросту не могут смириться с тем, что всё делают зря. Вороны каркают, надрывая горло, а крысы путаются в полиэтиленовых пакетах и сдыхают — сдохнет и он. Тысячу раз и тысячу раз похуже. Найдёт спасение в себе и бросится спасать других — наш мальчик безбожен, глуп и справедлив. Кенни молится тихо перед сном и улыбается, прикрыв глаза. Шепчет благодарность. Спасибо за спасение. А Бог его ненавидит.