Последний звонок

Звонок… — Алло. — Алло? — Папа, а когда ты приедешь? — Не знаю, когда приеду, дочурка. Всё с тобой в порядке? — Да… А вы уже придумали лекарство? — Почти. Осталось немного. Ты только держись, ладно? Связь оборвалась. Маша долго ещё смотрела на чёрный экран телефона, будто надеялась, что тот снова заговорит. За окном метель гнала серый снег — пепел от сгоревших домов смешивался с настоящими хлопьями, и город больше походил на старую, выцветшую фотографию. Ей было десять. Она жила в доме на окраине, где когда-то пахло хлебом и кофе, а теперь — гарью и сыростью. Мама ушла три дня назад за продуктами и не вернулась. Отец был далеко, в лаборатории, где, по радио, «искали лекарство». Но радио давно молчало. Всё началось месяц назад — с кашля. Потом люди начали падать прямо на улицах. По телевизору говорили, что это «временный вирус», но потом исчезли ведущие, звук, свет. Соседи уезжали, кто-то ломился в чужие квартиры, кто-то молился. А потом — тишина. Телефон, на котором она разговаривала с отцом, лежал теперь на столе. Батарея села. Зарядки не было — электричество пропало неделю назад. Иногда она всё равно брала его в руки. Слушала мёртвый гул и шептала: — Папа, ты ведь слышишь меня, да? На третий день без света она начала искать еду. Нашла банку сгущёнки и три сухаря. Пила растаявший снег из кастрюли, греясь под тремя одеялами. Снаружи что-то шуршало по ночам — кошки, крысы, может, и люди. Она старалась не смотреть в окно. На стене висела фотография: мама, папа и она. Все улыбаются, солнце, парк, голубое небо. Теперь небо было серым, будто кто-то закрасил его сажей. — Папа, — прошептала она, — ты ведь найдёшь лекарство, да? Ответом был только ветер, пробравшийся через трещину в стекле. Иногда она записывала в старый блокнот: «День девятый. Снег идёт. Я слышала крики ночью. Может, мама?..» Ниже: «День десятый. Телефон не работает. Но я всё равно говорю, вдруг он слышит». Она прижимала к уху мёртвый телефон, закрывала глаза и шептала: — Папа, я сегодня нашла свечу. Она долго горит. Помнишь, ты говорил, что огонь — это жизнь? Она улыбалась и ждала ответ. Иногда казалось, что слышит — где-то очень далеко, будто сквозь сон, тихое: «Гордишься мной, правда?» С каждым днём становилось холоднее. Она обмотала руки шарфом и сидела, глядя в окно. Город замер. Даже ветер утих. Всё, что напоминало о жизни, — капли воды, падавшие из крана, и редкие трески стен, словно дом сам вздыхал. В один вечер она услышала стук. Тихий, но настоящий. Кто-то постучал в дверь. Сердце забилось быстрее. — Мама?.. Тишина. Стук повторился — осторожный, будто вежливый. Она подошла к двери, но не открыла. Папа говорил: «Если будет опасно — не открывай никому. Даже если голос знакомый». Она отступила назад и заплакала. За дверью стало тихо. На двенадцатый день свечи закончились. Она сидела в темноте, завернувшись в плед. Холод добирался до костей. Голова кружилась от голода. Она снова взяла телефон. Просто чтобы держать его. Тёплая память о последнем разговоре — единственное, что осталось. «Ты только держись, ладно?» — всплыло в памяти. Она улыбнулась — устало, почти безжизненно. — Я держусь, пап, — прошептала она. — Честно. Когда она проснулась, телефон мигал. Один тусклый огонёк. Этого не могло быть — батарея ведь давно села. И всё же экран светился. А на нём — одно слово: «Папа». Маша замерла. Пальцы дрожали. Она нажала кнопку. — Алло?.. Тишина. — Папа?.. Где-то в глубине динамика послышалось дыхание. Медленное, тяжёлое, будто человек еле говорит сквозь сон. — …Машенька… — Папа! Это ты?! — Прости… я не успел… лекарство не работает… — Не уходи! Пожалуйста! — Я рядом, слышишь?.. Рядом… Связь треснула и оборвалась. Но Маша всё ещё держала телефон у уха. Она знала — это был не сон. Или просто очень хотела в это верить. Утром дом был холодным, как лёд. Она больше не чувствовала пальцев. Телефон лежал рядом. Экран был мёртв. Да и, если подумать, — он ведь не включался уже неделю. Наверное, просто приснилось. Она закрыла глаза. В последний раз вспомнила, как папа смеялся, когда ставил на стол горячие блины. Как мама пела под дождём. Как солнце грело. — Папа… я держалась… И замолчала. Где-то далеко, в разрушенной лаборатории, мужчина в сером халате сидел у мёртвого монитора. На его груди лежал включённый диктофон. Последняя запись: «Если ты слышишь это, Машенька… значит, я не смог. Но знай — я пытался. Пока ты дышишь — надежда есть.» Он выронил диктофон. Серый свет падал из разбитого окна. Снаружи снег продолжал идти. Может, где-то очень далеко ещё звенел телефон — или это просто ветер.