Поиск

Так-то по внешности и поведению Су Бона и не скажешь, что он обожает природу и лес. Проводить время в глухой деревне у бабушки — лучший способ исцелить душу. Но в этот раз ему нужно целить не только душу, но и тело. Нервная работа за компьютером, недосыпы и кошмарно малое количество физической активности и свежего воздуха сделали свое дело, теперь у него довольно частые приступы мигрени и общая слабость. Помимо курса неких таблеток, доктор рекомендовал отойти на время от работы и уехать загород гладить траву. Сказано — сделано! Бабушки, к сожалению, уже несколько лет нет в живых, но дом, записанный на Су Бона, остался. Плюс поездки в деревню — повод прибраться на ее могиле. Надо бы делать это чаще, но времени сейчас и на живых родственников не хватает… Ну да зачем о грустном. Путешествие в страну детства и ностальгии начинается! Весь ритуал стартует еще с поезда. Ездить плацкартом, конечно, гораздо атмосфернее, чем на машине или в самолете, хотя и тут без минусов не обходиться. Вот он уже сидит рядом с каким-то классом, который с пересадками добирается на экскурсию. Ор, перебрасывание сосисками и бесконечное хождение по узкому коридору от одной компании к другой — предел мечтаний уставшего пассажира. Вместо того, чтобы подойти со своими претензиями к учителям, которые пасут этих гиперактивных детей, он поступает действительно по-взрослому и просто шепотом переговаривается со своими соседями в ячейке, и они все вместе жалуются друг другу на шум. А потом один из них, дед, который едет в соседнюю от Су Бона деревню на рыбалку, разливает всем настойку. Ну это базовый минимум, без этого никуда, конечно. И вот, наконец, он высаживается со своей доверху набитой спортивной сумкой уже после автобуса на остановке где-то в поле. Вокруг — никого, остается надеется на свою хорошую память и ориентацию по местности. Он проходит длинный коридор деревьев в лесу, замешивает кроссовками, которые не жалко, грязь после недавнего дождя. Дышится сыростью и свежим, прохладным воздухом. Да, это определенно должно благотворно сказаться на здоровье. Дом находится на опушке рядом с дровницей, колодцем и другими избушками. Все старое, потемневшее от времени и влаги и уникальное в каком-то роде, потому что это — не дача, да и для деревни маловато, так, поселение. Занятие на первые два дня — убраться, потому что дышать доктор прописывал явно не пылью. Сначала рука тянется по привычке включить себе для уборки музыку, но потом Су Бон решает послушать тишину и полноценно успокоиться. Процесс медитативный и затягивающий, он бодро сметает листья с веранды, протирает все столы привезенным набором тряпок, отмывает пол и собирает паутину во всех углах дома. Когда основной фронт работ переделан — подступает время обеда. Он направляется к колодцу, набирает там воды для своей попытки воссоздать бабушкину похлебку и встречает знакомого мужичка: — Здрасьте, Павел Евгенич, — он протягивает ему руку. — Ох, ну здравствуй! — он крепко жмет протянутую ладонь, а потом тянет за нее и обнимает, простодушно целуя в щеку, — Любкин что ль, сынок? — Да. Вот, навестить приехал, дом обживу немного. — Эт хорошо… слухай, а ты приходи с нами вечерком чай пить, к нам и Федька-гармонист придет, и в карты разложим, м? — Приду обязательно, спасибо. — Ну и отлично, до встречи получается! — До встречи. Похлебка вышла не та, гораздо жиже и совсем пресная, сколько ни соли. Но после долгой работы любая еда кажется необыкновенно вкусной, поэтому и этот котелок улетел в два счета. Вечером действительно играли в карты, пили не только чай, но Су Бон от алкоголя отказался. Ретрит по полной, без вольностей. Вечером, несмотря на теплый август, стало очень холодно. Все из-за леса, здесь жарко и не бывает. Перед сном печь растопил и лег под шерстяной колючий плед здесь из шкафа. Вся суета с тряпками насмарку, все равно пыли с одеяла надышался. Но ощущалось все очень уютным и приятным, так что об этом и не думалось. На следующий день во время окончательных штрихов по уборке и развешивания своих пожитков на веревки и в шкаф его снова поймал Павел Евгенич и предложил сходить за грибами. Такой интерактив Су Бону по душе, поэтому он залез в резиновые сапоги, купленные специально для этой поездки, старую ветровку и потрепанные штаны, опять же, которые не жалко. Себя опшикал спреями и от клещей, и от комаров, но это, видимо, здесь не приветствовалось и на предложение обработать мужиков те только рассмеялись. Небольшой, но веселой компанией они выдвинулись в лес. Его на две части разделяла ЛЭП и вырубленный под ней пустырь. Как странно здесь это выглядело, как будто цивилизация со всех сторон обступает деревеньку, а она упорно не сдается и стоит от всего этого особняком. Пройдя пустырь, они вошли в более заболоченную и плодовитую часть леса. Здесь по пути Су Бон украдкой обрывал кусты черники, а при входе — даже малину. Скоро пошли и первые грибы, которые увели мужиков в разные стороны. Условились в итоге встречаться у обозначенного пенька, так что главное не потеряться, а там уж все дождутся. В детстве, помнится, у Су Бона очень плохо получалось собирать грибы. Нет никакой природной внимательности, зоркости что ли. Бабушка находила подосиновик и чуть ли не за ручку туда отводила внука, делая вид, что это его заслуга. И мило, и унизительно одновременно. Поэтому сейчас собрать ведерко самостоятельно — дело чести. Пока ему повезло только с двумя маслятами и дряхлой сыроежкой, которую он взял в довесок. Прошел примерно час поисков, он выбрался на какую-то опушку на пригорке, где берез было гораздо больше, чем других деревьев. Здесь же стоял куст красной смородины и, раз уж грибников Су Бону не стать, надо хоть набрать ведерко ягод. Благо он понадеялся на свои силы и взял две котомки, думал, что вскроет свой собирательский талант. Половина ягод идет сразу в рот к бедному трудяге, а половина наполняет ведерко. Тихо и мирно вокруг, слышно только стук дятла, короткие переклички птиц и едва уловимое шуршание куста, с которого снимают смородину. Су Бон уже погрузился в свои мысли, но краем глаза заметил движение рядом с собой. Обернулся и увидел человека. Нет, в целом это не прям шок, если бы он встретил такого же грибника или лесоруба, но тут совсем другое дело. Парень, похоже, его возраста, с черными прямыми волосами по плечи и с каким-то очень бледным лицом. Одежда не рабочая и, честно сказать, не то чтобы приличная. Свитер похож на рыбацкую крупную сетку, через которую проглядывается худощавое тело, а внизу — холщевые брюки самого простого и не очень умелого пошива. Смотрит испуганным олененком, застыл с плетеной корзиной и ягодами в руках. — Привет, — осторожно позвал Су Бон. Ответа не последовало, и таинственный незнакомец внезапно сорвался с места и быстрым шагом направился в противоположную сторону, — стой! — он кинулся следом за светлым силуэтом в глубь леса. Парень ловко перепрыгивал с кочки на кочку по болоту и петлял меж стройных осинок, только поспевай за ним, — подожди! — кажется, три несчастных гриба выпали из ведерка из-за спешки. Его будто не слышали и просто старались скорее убежать. В итоге погоне они пришли к неаккуратному деревянному домику и, не успел Су Бон даже протянуть руку к незнакомцу, дверь захлопнулась. Вламываться будет жутко странно, да и сторожить тоже, хотя узнать, кто же это такой, безумно хочется. зачем он живет в отдалении? Один ли он? Как давно он здесь живет, если такой молодой? Стеречь его и ходить вокруг, как хищник у добычи не хочется, хотя бы осмотреть домик — обязательно, иначе он потом просто сойдет с ума от любопытства. Доски прибиты неровно, строение в целом напоминает большой уличный туалет своим дизайном. Деревянная коробка с торчащим из щелей сухим мхом и осыпающейся глиной в некоторых местах. От крючка на внешней стороне стены и до соседней березы протянута веревка, на которой сохнут штаны, какие-то тряпочки и пара пучков невзрачной травы. Крыша укрыта шкурой какого-то животного. Интересно, неужели сам сделал? Лучше не представлять умерщвление зверей, Су Бон слишком сентиментальный городской мальчик для этого. По пути обратно он делал насечки на деревьях и всяческие пометки, сам не зная зачем. Все мысли об этом загадочном незнакомце и его жизни. Откуда он берет ткань? Вряд ли сам ткет. Нитку прясть еще ладно, но чтобы в избушке ткацкий станок был — не похоже. И есть же вещи, которые самому добыть трудно, которые для жизни необходимы. Железные изделия хотя бы. Мыло и сахар, это уже в мелочи если уходить. Появилась мысль оставить ему презент со всем необходимым. В любом случае приятно должно быть человеку, никакого злого умысла. Кто же он такой… — Язычник он, грешно, Су Бон, — дал ответ Павел Евгенич за вечерним чаем с малиновым вареньем. Даже гармошку отложил Федот ради такого разговора, — не ходи туда, мало ли какие он обряды делает. Может с ним и не водится никто, что он всех в жертву принес, а? — А может того… чародей. Ворожит поди, говоришь, травы там висят какие-то? Так вот брату моему вроде как для мужского здоровья зелье намешали, а потом у него ноги отнялись, царствие небесное. И тоже старуха лесная какая-то. — А мне все равно интересно. Я схожу, отнесу ему сахара, книг… — уверенно сказал он. — Ну от нас помощи не жди, мы на себя беду кликать не будем лишний раз. — И то верно, — подхватили мужики, косо поглядывая на своего гостя. — И вообще, послушал бы ты лучше историю о жене моей, царствие небесное. — завел Павел Евгенич. — У вас же жена живая, — напрягся Су Бон. — Не первый брак у меня, милок. Ты слушай: была жена у меня из далекого хутора. Встретились на базаре крупном и влюбилися без слов. Красивая была — страх. Носик точеный, глаза ярко-зеленые, руки нежные, сколько бы не трудилась ими. Но самое главное — волосы. Темные кудри до колен, самая пышная коса. Ну и жили мы так два года душа в душу, пока она не поняла, что ребеночка родить не может. Плакала долго, а потом ушла вечером в лес и вернулась счастливая. Нашла там какую-то ведьму, которая пообещала ей наговаривать что-то в живот, дабы ребенок появился. Я ей сказал сразу, что не нужно этой мерзости колдовской нам в доме, пошлет Бог, если надо, ребеночка, да не послушала меня. Уходила ночью, пока я спал, чтобы не остановил ее, а потом днем пошла, сказала, что последний раз нужно наговорить и все у нас будет. Дурак я, что не привязал ее к дому нашему, не вразумил как следует. Не явилась она больше, искали и кликали через весь лес, но ни ее, ни ведьмы не нашли. Только потом, через несколько годков, когда уже с новой женой ребеночка воспитывали, достал я со дна сундука ее, пропавшей моей красавицы, приданное, пеленочку для малыша, а под ней — вся ее коса, весь метр срезанный. Как это называется, м, Су Бон? Не ходи туда, точно тебе говорю. Если ноги чешутся — в церковь нашу сходи, отведи душу. И крестик свой всегда носи. — Это точно! Даже если пойдешь, а ты пойдешь уж наверно, молодые никогда не слушаются, то обязательно надевай крест и ни за что не снимай. * Су Бон, конечно, впечатлился рассказами из личного опыта бедных мужиков, но пропустил их посыл мимо ушей и утром начал собирать кулек для того, чтобы задобрить таинственного незнакомца. Язычника-чародея, если угодно. Для начала он съездил на ближайший рынок и купил ножи, топор, гвозди, отрез хлопчатобумажной ткани, сахар, конфеты и мыло. Также взял несколько книг, спички и чай. Надо бы к этому всему добавить письмо и над содержанием пришлось изрядно попотеть. В итоге в нем он представился, извинился за внезапность и за то, что напугал, расписал маршрут до своего дома, если вдруг будет нужен, и четко обозначил желание пообщаться. Воровато оглядываясь, отнес свой презент в лес к нужному домику по насечкам на деревьях, положил на порог кулек и уже собирался уходить, но остановился. Насколько благоразумно будет то, что он делает — он не думал, просто думал, где именно спрятаться, чтобы подождать и посмотреть чужую реакцию на сверток. Ну и долго же пришлось стоять, подпирая собой толстый дуб. И размышляя над глупостью своего замысла. К чему это все он делает? Беспокоит лишний раз человека… но примерно через полтора часа он, а точнее то, что от него оставили комары, наблюдал, как хозяин избушки в том же облачении выходит за дверь уже не с корзинкой, а с пустым мешком, перекинутым через костлявое плечо. Он в замешательстве остановился, ткнул носком своих кожаных… что это? Чешки? Скорее просто кусок кожи, обернутый вокруг стопы и завязанный на голени веревкой. Ткнул носком сверток, отложил свой мешок и присел на корточки, рассматривая находку. Глупо было ожидать, что он станет разворачивать подарок прямо на улице и, конечно, он зашел с ним в дом, закрыв дверь, поэтому Су Бону оставалось лишь отлипнуть от дерева и пойти разминать затекшие ноги до своего дома, надеясь на какой-то ответ. Может дело в том, что, хоть ему тут и нравится, но заняться особо нечем, а может еще в чем-то, но лесной парень из головы не идет никак. О нем думается и во время уборки на кладбище у бабушки, и во время всех посиделок с мужиками, и чтением не получается занять голову, все равно сразу представляется, как он читает книги, подаренные Су Боном. Читает ли? Отчего-то хочется верить, что да. интересно, какая у него там кровать? А кухня? Как вообще выглядит избушка изнутри? С этими же мыслями он засыпает, парень ему и снится. Как они вместе ходят собирать ягоды и, почему-то, купаются в болоте. От постоянной зацикленности на одной теме снова начинает болеть голова и былая свежесть от смены обстановки исчезает. Он встает и не чувствует себя отдохнувшим. Одевается, думает, что сегодня обязательно пойдет купаться, хоть речка и находится достаточно далеко. Проветрится, смоет с себя заново накопленную усталость. Но только он вышел на улицу, чтобы сходить до колодца, как увидел письмо, лежавшее на пороге. Немного влажное и помятое, но так сильно поднимающее настроение! Даже голова сразу прошла. Су Бон и думать забыл о колодце и необходимости умыться, сразу вошел обратно в дом и сел на кровать у окна, разворачивая сложенный листок. Письмо было коротким: «Спасибо. «Грозовой перевал» уже читал, а из чая предпочитаю молочный улун. Если вам нравится каркаде, который вы мне положили в подарок, то приглашаю помочь мне его употребить. Приходите во второй половине дня, утром занят рыбалкой. — Нам Гю» Сколько сил и радости может принести одно короткое, сухое письмо! Просто удивительно. Вторая половина дня? Отлично, можно еще разок съездить на рынок и купить нужный чай, новую книжку и гостинец к столу. Су Бон даже не мечтал о том, что его пригласят в гости. В какой-то момент он даже усомнился, знает ли лесной житель современный русский язык… не только знает, но и, похоже, очень грамотно разговаривает на нем, книжки читает. Нам Гю… чудесно. Теперь можно и умыться, а потом — за покупками. * На рынке нашлись и совсем новинки литературного мира, Су Бон долго и тщательно читал аннотации и выбирал кандидатов, достойных нового подарка. В довесок прихватил сборник стихов. И, конечно, молочный улун и тортик, все как по заказу. Не мог дождаться четырех часов дня, чтобы, наконец, выдвинуться в гости. Ужасно пасмурный день, непонятно даже, морось идет или просто высокая влажность пропитывает волосы и одежду. Перед ним — дом, о котором он так тщательно думал уже пару дней. Кажется, сколько сюда ни приходи, всегда найдется что-то новое. Ставни, сливающиеся со стеной, стесаны в центре, видимо, в попытке украсить их резьбой, в форме ромба. Он стучится, и ему тут же открывают. — Я вас ждал, — Нам Гю улыбается, но как-то с полуприщуром, будто таит какую-то интригу. На нем не обычный образ: на ногах мягкие трикотажные штаны, подвязанные у колена. Остальная часть ноги голая и на коже видны немного стертые узоры, нанесенные коричневое краской. Верхней одежды нет совсем, только типичный бабушкин платок накинут на плечи и небрежно завязан у груди. — Добрый день, — Су Бон улыбается, кажется, далеко не так элегантно, не в силах скрывать свое радостное волнение, — а я с новым презентом. — Очень приятно. Не люблю ходить на рынок. Они вошли в дом, который внутри оказался еще теснее, чем выглядел снаружи, ведь вдоль стен все доверху уставлено вещами. Никаких полок и шкафов, только стопки одежды и книг, тазы и котелки, газеты и доски, сложенные друг на друга в хаотичном порядке до потолка. Он, в свою очередь, был практически натяжным, ведь представлял собой пару перекрещенных досок, на которых лежит шкура. Пахло гирляндами сохнущих грибов, еловыми ветками, стоящими в чем-то наподобие вазы и теплым молоком. В интерьере изысков не наблюдалось, все было самодельным и простым: дубовый стол со скатертью, сшитой из платков наподобие того, в котором был сегодня Нам Гю, стул, табуретка, маленькая глиняная печь и кровать с покупным, хотя и просто белым, постельным бельем. — Я тоже не с пустыми руками, — Нам Гю прошел к столу, взял дымящийся сотейник с печки и разлил по кружкам напиток, — добавил кое-что к вашему каркаде. Ничего ядовитого, не беспокойтесь. — Я и не беспокоюсь. — А может следовало бы. Вам не говорили, что с чужими дядями не стоит водиться? Мало ли, чем я тут занимаюсь. Рассматривая его ближе, Су Бон четко видел, что единственное розовое в Нам Гю — губы, а вся остальная кожа практически белая. Но не мертвенно бледная и не болезненно-синюшная, а скорее жемчужная, будто даже немного светящаяся. — Что-то мне подсказывает, что вам незачем мне вредить. Разве что я потревожил ваш покой и продолжаю навязываться. Вы не злитесь? — немного смущает это обращение на «вы». У Су Бона и так, видимо, ретрит и в плане речи тоже, а так вообще все максимально непривычно и фамильярно. Они же, вроде, ровесники… хотя жизнь в лесу может и сильно омолодить, наверное. — Не злюсь. — Может на «ты»? — Как скажешь, — он уже нарезал торт и раскладывал по тарелкам. — Нам Гю… ты вообще с кем-то общаешься? — Нет. С кем здесь общаться? — Ну, я думал есть какое-то лесное братство… а такие как я не заходят? — Раньше мне хорошо удавалось прятаться. Со временем теряю бдительность. Но встреча с тобой поможет быть осторожнее. — Тебе разве совсем не хочется находиться в человеческом обществе? Когда ты последний раз вообще жил среди людей? Ты давно так отшельничаешь? И где тогда твоя семья? — Ох… — он отпил чай и сморщился как от зубной боли, приложив руку с тонкими белыми пальцами к лицу. — Извини! Просто у меня так много вопросов… только о тебе и думал с первой встречи. Это все так интересно. — Еще раз вспоминаю, почему ушел от людей. Такие суетливые… — Ушел? То есть сам? И когда? — Су Бон старался себя тормозить, но не мог сдержать заинтересованность. — Не так давно, — он достал из-под стола банку с чем-то желтоватым внутри, — варенье из одуванчиков. Хочешь? — Да, конечно! Ни разу не пробовал, спасибо. Он начал неторопливо раскладывать варенье ложечкой в рюмки, закрыл банку и убрал обратно. Может этот хаос — его порядок? Все вещи на своих местах? — Ушел года четыре назад, тут теперь и живу. — Вау! То есть ты чувствует контраст? Ты вообще из какой деревни? — Я из столицы. — Серьезно?! Тогда это очень радикальное решение. Не жалеешь? — Ни секунды не жалел. И решение довольно простое. — А в связи с чем ты так? Что-то случилось? — варенье было очень приятным, а в чай добавлены ягоды, специи и молоко. Все на вкус очень мягкое и непривычное, голова, которая и так не болела, совсем успокаивается и понемногу пустеет от бесконечного потока мыслей. — Понял, что совсем не чувствую главного там. Да и здесь не чувствую. — Спокойствия? — Нет, — он усмехнулся, будто разговаривал с милым ребенком, который ничего не понимает. Несмотря на все свою внешнюю угловатость, разговаривал Нам Гю более чем мягко, тягуче. Чувствовалось, что за каждым его словом стоит что-то большое и мудрое, чего Су Бон совсем не понимает, а объяснять ему, видимо, и не собираются. Но это совсем не раздражало. В этом домике разум действительно легчал. — мне часто кажется, что никто не видит того, что вижу я. Они помолчали. Никаких звуков леса за стенами не было, они оба не стучали посудой и слышно было только тишину. — Хочешь я тебе покажу? — Что? — То, что вижу я. Ощущение избранности, смешанное с подозрительностью. Они знакомы всего пару часов в сумме, а тут уже что-то такое доверительное и откровенное. — Почему? — Я знаю, куда нужно идти. Где найти то, что я ищу. Но одному мне не по себе. Можешь уйти когда захочешь, просто проводи меня. — он встал со стула и выжидающе посмотрел на Су Бона. — Хорошо. Нам Гю подошел к нему, положил свои ледяные ладони на его щеки и прижался губами ко лбу, будто забирая те остатки загрязняющих мозг неважных мыслей и переживаний, которые еще там клубились. Отстранившись, он взял его за руку и повел к двери, которая распахнулась от сильного сквозняка, непонятно откуда взявшегося. Все вокруг преобразилось и Су Бон этого и правда никогда не видел. Он взглянул наверх и заметил, что туман обрел форму тучного существа с длинными волосами, укрывающими всю округу и такими же длинными пальцами, которыми он гладит местность, оставляя под собой влагу и грибы. Стада опят, большие мухоморы и толстые белые — все проворачивают к путникам свои шляпки, смотрят настоящими глазами. По спине пробегают мурашки от этого ощущения слежки, голова слегка идет кругом от абсурдности происходящего, но холодная ладонь держит его крепко и ведет вперед. Дом находится близ березовой рощи, на которой они когда-то впервые встретились. Болото здесь стало жиже, больше. Оно ползет вверх по тонким стволам берез, гнущихся под весом тины, которая липнет и упорно хочет поглотить их с кроной. Это место они стараются быстрее перебежать, ведь трясина под ними идет волнами и засасывает, стоит ноге остановиться. Прыгают по кочкам, а за ними увязывается несколько зайцев, которые следуют, не сбавляя темпа. Проносятся под ЛЭП, где птицы, гирляндой сидящие на проводах, с криком срываются с места и летят за ними. Идут дорогой в поселение, где эти несколько дней жил Су Бон. По дороге на них продолжают глазеть поганки, дубовики и лисички, а под ногами начинают путаться муравьи, стремящиеся, кажется, за ними. Неужели то, о чем говорит Нам Гю, находилось у Су Бона под носом? Он просто не мог этого видеть? Вечереет. Звезды спускаются на спину Туману, путаются в ней, раздражают, поэтому он фырчит холодным ветром и отряхивается от них по-собачьи, так, что дождь грибной во все стороны разлетается. Поселение не похоже на себя: большинства домов нет совсем, лишь выжженная трава на их месте, многие разрушены, как будто прошло много лет с их опустения. Из оставшихся руин выскакивают кошки и присоединяются к табуну животных, следующему за ними. Колодец, как река, вышел из берегов и растекся по округе, под ногами опять что-то булькает. Они доходят до церкви, которая, как и дома, совсем опустела и разрушилась от времени. Старые деревянные двери, обычно приветливо открытые, сейчас заколочены. — Они совсем дряхлые. Надо только посильнее надавить, — подает голос Нам Гю. Они напирают на врата и с грохотом срывают их с петель. Крыши у церкви нет, изнутри — пусто. Только долгая белая лестница, устремленная в небо, освещена дырой в потолке. — Мне сюда, — слегка боязливо, тихо говорит Нам Гю. Делает первый шаг на лестницу, отпускает чужую ладонь, но оставляет руку протянутой, смотрит и ждет решения Су Бона. Тот оборачивается на тропинку, на которую, помимо тумана, опустились сумерки. Животные остановились при входе и смотрят на них. Многие присели, птицы опустились на землю, а несколько черных котов перебегают дорогу из стороны в сторону. Что-то затхлое и мерзлое веет оттуда, а внутри церкви пахнет домом Нам Гю: молоком, грибами, елью. Су Бон протягивает ладонь, из пальцы снова встречаются. Какая же легкая голова. Кажется, будто уже никогда не заболит.