до рассвета.

      пока ещё за окном темно — землю по-собственнически сдавливает в полуобъятиях мрак, — но совсем-совсем скоро начнёт светать. небо уже блеклое, не такое чёрное, как было ночью или прошедшим вечером.       скоро рассвет, повторяет про себя возникшую в подкорках головного мозга мысль баттерс, осматривается и натыкается взглядом на электронные часы на прикроватной тумбочке.       шесть часов утра — выжжено ярко-зелёным на цифровом табло. солнце выглянет из горизонта, и тогда всё закончится: новый день всегда, вне всяких сомнений, начинается с чего-то хорошего — иначе быть просто не может.       глупо утешать себя детскими сказками в мире для взрослых       в номере трёхзвёздочного отеля на окраине дурного и крошечного городка тьма. в перепачканных чем-то простынях путается четвёрка ног и сковывается, словно железными, обжигающими хладом кандалами.       из них не выбраться.       когда запутаны даже ноги, в голове тоже полнейший бардак.       безумная, полная тишина вокруг медленно сводит с ума — баттерс чувствует, во что превращается его рассудок; он, шатаясь и шатаясь где-то на краю, вот-вот сорвётся с кончика и рухнет в беспросветную дыру без конца и начала.       ему плохо.       ему очень плохо.       что ему делать что ему делать       кенни сказал, что всё будет в порядке, — поэтому он не смеет — старается — по-другому и думать; кенни сказал, что смерти нет.       смерти нет.       нужно ждать и обязательно дождаться — только и всего.       это же не тяжело, правда-правда?       баттерс прижимается к давно остывшему телу вплотную, щекой к щеке, а чужие руки до сих пор удерживают в слабых объятиях.       он не хочет из них выбираться; он готов пролежать здесь до самого конца, каким бы он ни был. эти объятия приятные, хоть больше и не отдают теплом и серебряной пулей проникают точно под бледную-бледную кожу, заставляя начинать гнить.       кровь на подбородке уже давно высохла.       стотч насчёт неё не беспокоится: она не его. чужая. чужая, приторная и сладкая, как мёд, однако почему-то от соблазнов в этот раз удалось удержаться и не слизнуть её ещё горячей.       он мог не сдерживаться и насытиться в полной мере, мог же — не стал; это было бы замечательным подарком на рождество, получше приставки от мамы и папы — было бы.       у вампиров хороший слух, но лео не слышит стук сердца лежащего рядом человека. и дело даже не в том, что оно остановилось, — оно всё равно стучало, оторвавшись от подпитывающих кровеносных сосудов, — дело в том, что его нет.       вместо сердца в груди — буквально ничего, только зияющая рана и пустота.       грудную клетку будто расковыряли лопатой — с такой бесчеловечной жестокостью, безмолвно и безостановочно. баттерсу не жаль, хотя это именно его ладони измызганы кровью.       это он сделал.       вспорол грудь и обнажил миру чужие кости.       для того, чтобы что-то посадить?       ох.       садить нечего; здесь нет даже горстки почвы.       кенни сказал: «я люблю тебя так сильно, что ты должен меня убить прямо сейчас».       баттерс всегда был наивен и выполнял то, чего от него хотели.       это не моя вина       поэтому он сделал это.       это не моя вина это не моя вина       он любящее его сердце вырвал с корнями, нещадно и по-зверски. сердце стучало какое-то время, и из него брызгала кровь.       оно не крошечное, а то, что оно продолжало биться, было завораживающим и восхитительным — баттерс ощущал голод, однако долгое время не мог заставить себя перекусить, не в силах отвести от блеклых, ранее лазоревых глаз взгляд.       они хорошенькие, и кенни тоже хорошенький.       он мёртв из-за тебя       ему было стыдно.       ты убил его       ладонь сама по себе сжала сердце настолько сильно, что оно разорвалось, лопнуло и забрызгало всю белую постель ярко-красной кровью. кровь впиталась, и теперь пятна останутся здесь навсегда. под ультрафиолетом их точно можно обнаружить, но им баттерса не поймать.       не поймать.       ты чудовище       кто-то ходит в коридоре. шаги быстрые, глухие — это горничная ступает по ковру на своих маленьких каблуках. у неё чёрные туфельки с бантиком, и она миловидная.       хорошенькая.       но не такая, как кенни.       от кенни ничего не скрыть, и он всегда всё замечает. стоит только немного впиться в губы или сжать пальцы в кулак, маккормик сразу тянется к вороту белой футболки и отодвигает его, позволяет насытиться сполна, делая себя благородной жертвой.       — ты смелый. ты очень смелый, кенни.       кенни всегда на это усмехался. он прекрасно знал, что даже костлявые пальцы не навевают страх и не бросают в дрожь. маккормик утверждал, что ничего не боялся и что он бесстрашный, такой, каким ему полагается быть.       но кто же решил, что он должен быть таким?       он не должен был, просто не должен был.       пахнет кровью, потому что она повсюду: на постели, на теле, на полу и на валяющимся где-то на полу ноже, который выскочил из рук почти сразу.       баттерс насытился, поэтому жажда свежей крови не возникает, возникает только подступившая к горлу тошнота.       это омерзительно. баттерс тоже омерзительный.       «я люблю тебя так сильно, что смог убить» — это неправильно.       это не его мысли: лео всегда думает только о хорошем, а о плохом думают монстры, сидящие внутри него и выбирающиеся наружу, стоит только луне взойти на чёрное небо. он омерзителен тем, что не может сказать им «хватит» и поддаётся из раза в раз, потому что, возможно, в глубине его тёмной и страдающей душе желает этого сам.       кровожадный, жестокий, плохой — неужели это баттерс?       да, это ты       получается, что да.       — я убил тебя, кенни. — шёпот будто поглощается тишиной, поэтому он больше походит на дрожащий и тяжёлый выдох. — убил.       сердце сжимается в тиски и, кажется, норовит лопнуть так же, как и сердце кенни.       пальцы ныряют в волосы.       — ты же не обижаешься на меня за то, что я тебя убил, кенни? я не хотел тебя убивать. честно-честно. но ты сказал, что так сильно любишь меня, что я должен тебя убить. ты же не обижаешься на меня за это? правда-правда? я просто сделал то, о чём ты меня попросил. я не виноват.       ему никто не ответит, а смириться с этим — за гранью сил и возможностей. неправильно, невозможно и невыносимо.       — кенни.       это не плод его воображения: это реально, как луна.       баттерс сжимает чужую руку и подносит к своему лицу. ледяная.       — наше время истекло.       мы выкопали эту могилу вместе, и я не лягу в неё один.       — я хочу, чтобы ты был со мной, когда я проснусь.       умри умри умри умри умри       кенни сказал, что он скоро вернётся.       баттерс ему верит.       тело остыло, кровь высохла на губах, а вера себя не изжила.       желудок потянуло — снова захотелось есть.