Who is in control?

Бритвы хранились в чемодане под кроватью. Оставалось время передумать: чтобы достать их, пришлось бы встать на колени, неловко выгнуться, прижимаясь к полу одним плечом, и залезть под свисающий с кровати плед, чтобы вытянуть тяжелую сумку. Там, среди комплектов личной одежды, в рукаве самого дурацкого свитера, который она никогда не носила, лежала заветная коробочка за 3 фунта. Купленная в магазине сотни мелочей, она кочевала за Гермионой с третьего курса. Иногда ее достаточно было подержать в руках. Взвесить острую невесомость на ладони, погладить вытертые бумажные конвертики. Иногда руки тряслись так сильно, что лезвие резало бумагу и впивалось в пальцы. Ей было десять, последний школьный год перед Хогвартсом, когда очередной поток издевательств и дразнилок закончился противными толчками - она не удержалась и запнулась. Пустяковое дело, всего-то и подвернула ногу об корягу, больно стукнулась коленом и неожиданно для самой себя расплакалась. Дома были причитания, ругань, еще слезы. Ее жалели, журили, сетовали что может остаться шрам. Воспоминание о прилюдном позоре жгло горло, и ночью, от невозможности заснуть, руки сами потянулись к расцарапанной коленке. Оказалось, что если тянуть свежие корочки медленно, потихоньку отрывая их от кожи, то стыд уходит на второй план, и разбитая коленка беспокоит куда больше, чем личная драма. Обрабатывая колено на следующее утро, перед школой, куда пришлось надеть брюки, чтобы бинты позорно не торчали, Джин Грейнджер удивилась, что кожа все еще воспалена и кровоточит. После той ночи Гермиона поняла, что стоит быть аккуратнее. Она еще не сопоставила осознанно избавление от стыда с болью физической, но что-то большое, опасное, глубинное потихоньку росло внутри нее. На первом курсе Рон сказал, что она зубрила и у нее не будет друзей. Никакое спасение от тролля не перекроет этих ядовитых детских слов, спрятанных глубоко-глубоко внутри, чтобы кормить Монстра. Ему нужны были боль, страх, полученные извне и нежно выкормленные им самим на подкорке сознания. Ты недостаточно умная, старайся лучше. Ты недостаточно волшебница, ты должна делать больше. Ты недостаточно хороша для того, чтобы иметь друзей. Терпи. Ты уродлива, эти волосы, кривые зубы… Учись еще усерднее, чтобы сделать вид, что это тебя и не волнует. На четвертом курсе, после скандала из-за Крама у всех на виду, она проникла в ванную старост, и остервенело терла ноги и живот самой колючей мочалкой, которую только смогла создать. Долго, мучительно плакала, не потому что Рон наговорил ей кучу незаслуженного дерьма, а потому что она ожидала плохого от этого вечера. Потому что во внутреннем кармане платья, пришитом накануне вечера, лежала заветная коробочка. Потому что она не заслужила по-настоящему волшебного и безоблачного дня. Потому что Рон прав. Ссадины на содранной коже долго дают о себе знать, напоминая о произошедшем. Как будто о нем можно забыть. Этот багаж она всегда носит с собой. Подъюбник волшебного платья безнадежно испачкан, даже магия не всесильна, и кровь не отмоется и с помощью волшебной палочки, в этих местах ткань станет шершавой и слишком хрупкой. В спальне Гермиона захлопнула вокруг себя створки балдахина, и засунула платье грязным постыдным комом в чемодан. Матери в письме на следующий день написала, что случайно порвала юбку и ей очень, очень, очень жаль, что платье не сохранилось, ведь и у магии есть пределы. Но вечер прошел великолепно, мама, ты была права, я была красивой в нем. Кровь на платье будет немым укором все эти месяцы, вечным кормом для Монстра. Дома, на каникулах, она сожгла розовое облако в отцовском костре на заднем дворе. Это рутина. Не ежедневная, но отработанная: как можно тщательнее стянуть края порезов пластырем, замотать клейким бинтом сверху, и не сомкнуть глаз до утра, наслаждаясь порочным, стыдным удовольствием из-за ноющей боли. Чувствовать как Монстр сворачивается в груди с почти осязаемым мурлыканьем. Всезнайство дает свои плоды: можно узнать много интересного и полезного, например, обеззараживающее заклинание, пассы палочкой, позволяющие срастить края порезов. Только все это так… по-волшебному, что внутренний монстр шепчет на ухо: Ты же грязнокровка. Ты же притворяешься. Ты же делаешь все это только для того, чтобы дольше болело. Поэтому она выдыхает и никогда не залечивает раны до конца. В какой-то момент ходить с бинтами под юбкой стало привычным делом. Сначала она со страхом маскировала их чарами, чтобы не было заметно ни при каких обстоятельствах, но со временем… Это заводило, но не в сексуализированном смысле. Постоянный адреналин. Что будет, если кто-то заметит, обратит внимание, захочет узнать, в чем дело? Монстр ласково шептал на ухо о безнадежности таких мыслей. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя спасли. Ты ведь знаешь, что тебе не спастись от самой себя? В такие дни она тянула руки на парах еще усерднее. И ночи были бессонные, полные болезненного удовольствия от мук плоти. И плача из-за поцелуев Лаванды и Рона она знала, что делать. Монстр шипел на ухо, что даже дурная во всех отношениях Лаванда смогла завоевать хотя бы Рона Уизли. В ту ночь после поцелуя Рона и Лаванды Гермиона нарушила свое негласное правило: резать только бедра. Кожа разошлась под коленями и на плечах. Гольфы пришлось заколдовать, чтобы они не сползли, обнажив подернутые коркой раны. Она, разумеется, читала все, до чего могла дотянуться, и боль должна была быть фетишем, она должна была возбуждать, верно? Почему же она не чувствует ничего интимного и волнующего? Почему физическая боль только вторит душевной? Почему это больше не помогает? Почему даже в ее грязных наклонностях все не так, как у всех? Что с ней не так? Монстр мерзко хихикал где-то глубоко внутри. Он затаился на несколько месяцев, и Гермионе никогда не было настолько одиноко. В последнее совместное лето с родителями Грейнджер обещала себе не делать ничего в родительском доме. Она пыталась быть хорошей, нормальной дочерью. В первый же вечер она совершенно случайно, разумеется, разбила бокал и упала ладонями прямо в осколки. Визг отчаянно счастливого Монстра был воспринят как вопль о помощи. Ей зашили руки в приемном покое и через неделю сказали явиться и снять швы. Родители остались за дверью, поэтому швы она вытянула зубами через три дня. Монстр улыбался, и ей на секунду стало так тепло, почти что жарко, и казалось, что вот именно сейчас, в это мгновение все так, как и должно быть. Она отпустила контроль, совершенно намеренно создавая ситуацию, в которой отдавала право выбора не себе, но своему Монстру. Кровь отдавала металлом во рту, и, видимо, именно об этих влюбленных бабочках в животе все и говорили. Это было началом долгого, неизбежного конца. Гермиона это понимала, но сил бороться с самой собой почему-то больше не было. После Обливейта, наложенного на родителей, долгие недели Монстр спал тихо. Возможно, ему достаточно было ее стресса, гонок и состояния вечного напряжения. Но это был суррогатный адреналин. В этой боли и в таком страхе не было ничего знакомого и безопасного. В ночь ее дежурства она нагрела вилку в костре и прижала к предплечью. Небрежно задранный рукав скатился за те несколько секунд, что она выдержала, пока задушенный писк рвался наружу. Больно, сладко, контролируемо. Ветер мягко качнул траву вокруг девичьей фигуры, ласково дунул на больную руку. Теперь ты понимаешь, для чего это все? Никто не сделает тебе больнее, чем ты сама. Никто не вправе забрать у тебя настоящий контроль, Гермиона. Она плакала, улыбалась и нежно водила пальцами по 4 одинаковым полоскам ожогов на руке. Ключ все это время был прямо в ее руках – это контроль. Она со всем справится. Она и Монстр со всем справятся.