The Negative One.

Ночное небо всегда превосходное, такое чёрное, как смола, да ещё и со звёздами. Твик звёзды отстойными не считает, да и ночное небо — и саму ночь — любит. Потому что они пахнут свободой и безопасностью. Если ночь безмолвная и спокойная, и в ней слышен шелест травы, она нравится; если небо без конца вспыхивает кроваво-алым, а вокруг слышны взрывы, такая ночь не нравится совсем. Такую ночь Твик ненавидит. Ненавидит до хруста костей. Очень, очень сильно. Сигнал воздушной тревоги режет уши. Твик поднимает голову вверх — небо разрезают красной косой по несколько раз беспощадно: этим тварям не знакомо милосердие. — Блять! — он бормочет себе под нос и стискивает зубы. На чёрном небе, кроме звёзд, видна не только зигзагообразная красная полоса, но и десяток светящихся точек, ракет. Твик Твик чувствует себя беззащитным и ничтожным, когда в небе свистят ракеты. Из-за слабости он ненавидит небо ещё сильнее. Твик срывается с места. Паника сжимает его в тиски. Он просто хочет выжить, поэтому бежит куда глаза глядят. Давно сгоревшая трава щекочет голые пятки, пока парень судорожно пытается найти хоть какое-нибудь подземное укрытие. В поле нет ни единого бомбоубежища — он это знает. Знает, но бежит, ищет, желает выжить. Почему, если он живёт в том мире, где живые завидуют мёртвым? Только по инстинкту самосохранения, скопленной внутри ненависти и желания всё кардинально изменить — только это помогает ему выживать. Так бы он не боролся ни секунды и норовился сразу же умереть. Но сейчас он элементарно боится сдохнуть, поэтому и делает всё возможное и всё сверхвозможное, чтобы просто выжить. Бесценные человеческие жизни для тварей на самом деле не стоят ни гроша. Страшно знать, что эти твари когда-то считались людьми. Почему никто не верил Твику?! Он ведь предупреждал о том, что среди нас есть те, кто выдают себя за людей! Предупреждал, а его чуть не закрыли в психушке — по иронии судьбы сейчас эти твари почти правят Землёй, превратив её в самый настоящий ад. Воздушная тревога всё ещё режет уши. Твику хочется схватиться за голову, заорать настолько сильно и оглохнуть, чтобы сигнал больше не пробуждал сильную тревогу и страх. Он спотыкается и падает ничком. В эту секунду, когда блондин поднимает лицо, измазанное в саже и пыли, вверх, к красному небу, его сердце на секунду будто бы останавливается: ему кажется, что все ракеты упадут прямо на него и он умрёт. Жизнь проносится перед глазами. Она несчастливая, подпитанная постоянным страхом и ненавистью. В этом мире бояться и ненавидеть — это нормально. Твик помолился бы Богу, если бы Бог существовал. Взрыв, раздавшийся совсем рядом, позволяет второму дыханию открыться и вернуть Твика в настоящее. Он понимает, что пока ещё жив и не мечтает о собственной смерти. Беги. Беги, прикладывая все свои силы — и тебе не удастся сбежать: ты слишком слаб. Твик вскакивает и бросается вперёд с сильным рывком. Кровь стучит в ушах, а сердце из груди чуть ли не выпрыгивает. Смерть дышит ему в затылок: он чувствует её леденящее душу дыхание. Она водит острыми когтями, норовиться цепко схватить, но Твик удирает в последнюю секунду. Только не сейчас. Только не сегодня. Второй по счёту взрыв отбрасывает его в сторону с невероятной силой. Твику кажется, что его на секунду охватывает огонь — он валится на землю, проскальзывает в сторону и отключается. Видимо, большая сила удара приходится на верхнюю часть тела, на голову.

I hope you live

To see the day

When your world comes up in flames

Твик приходит в себя, открывает глаза, и мир вокруг кажется мыльным. Юноша, лёжа не земле, смотрит на голубое и чистое небо — надо же, ни единого облачка. Солнечный денёк должен вызвать веселье, и, возможно, Твик бы порадовался, если бы ночь не была такой, какой он её ненавидит. Страшной, громкой и опасной. Блондин приподнимается, упираясь о ободранные в мясо локти, осматривает поле — повсюду огонь, который окружает, а в невинное небо поднимаются чёрные клубы дыма. Он выжил. Твик поднимается еле-еле: у него ломит всё тело. Замечает, что на руках небольшие ожоги. Повезло, что они несерьёзные. Он, блять, выжил! Его сейчас не волнует ничего, кроме данного факта. Правда. — Эй, парень! А вот сейчас кое-что ещё его очень сильно беспокоит. Твик оглядывается и натыкается на стоящего неподалёку парня. Выглядит как человек, но им запросто может притворяться тварь. — Ты ничего себе не повредил? — громко интересуется незнакомец и размахивает руками — больно у него активная жестикуляция. — Тебе-то что?! — рычит Твик и супится. Он хватает себя за плечи и делает шаг назад. — Да я просто помочь хочу! — Ты убьёшь и сожрёшь меня! Прямое обвинение вводит его в ступор: — Э, парень, я не убью тебя! Я просто хочу помочь, — незнакомец направляется вперёд, обходя полыхающую траву. — Стой! Стой! Не подходи! — ноги Твику не поддаются, и, почувствовав сильную боль, он валится на землю в ту же секунду. — Блять, не подходи! — Тебе нужна помощь, — парирует он, но останавливается. Поднимается ветер, треплет грязные пшеничные волосы незнакомца. У него испачканное в саже лицо, и теперь Твик может разглядеть не только чужую худощавость, а ещё и ссадины. Твари очень быстро регенерируют. Это человек. — Хорошо. Помоги мне. Он быстро добирается до Твика и опускается на колени, оценивая телесные повреждения: — Ты, кажется, ушиб ногу, — его прикосновения лёгкие, почти незаметные. Чуть давит ладошкой — Твик шипит. — Да, ушиб. — Как тебя зовут? — пищит Твик и дёргается. — Кенни. Кенни МакКормик, — хмыкает юноша и медленно приподнимается. — Я понимаю, в какое время мы живём, но тебе придётся мне довериться. Ведь никто не хочет своей смерти, так? — Так, — Твик слегка кивает. — Я хочу тебя дотащить до одного безопасного места и там подлатать. Позволишь? — Почему ты помогаешь мне? — Потому что тебе нужна помощь. — Разве ты не боишься, что я могу быть… тварью, Кенни? — Ты бы меня уже сожрал, — усмехается МакКормик и протягивает свою руку. — Я ведь такой аппетитный. — Фу, — фыркает Твик. Он поднимается с чужой помощью и благодарит: — Спасибо. — Да не за что, — Кенни отвечает широкой улыбкой. Твик теперь может рассмотреть его поближе. Глаза у МакКормика честные, голубые и добрые — это первое, что бросается в глаза. Он поворачивается спиной и чуть наклоняется: — Запрыгивай. Всё равно идти больше некуда. Как и нечего терять. Он запрыгивает на чужую спину и удивляется, что Кенни не падает, а держит. МакКормик обхватывает бёдра блондина, и Твик вцепляется мёртвой хваткой в тонкие плечи. На одно из них падает его растрёпанная макушка. — Я Твик Твик, — шепчет тихо-тихо. — Приятно познакомиться, — мурлычет Кеннет. От Кенни смердит огнём, кофеином и избытком никотина. Такая вонь щекочет нос. — А это твоё безопасное место далеко? — Полчаса ходьбы. Совсем близко. Ракеты могли туда попасть — Кенни бы умер, никто не пришёл бы помочь Твику и… Не хочется даже думать об этом. — Ракеты взрывались совсем близко. Удивительно, что тебя не задело, — говорит МакКормик. — Можно сказать, что ты в рубашке родился, чувак. — Учитывая, что сейчас происходит, я бы предпочёл не рождаться совсем. — Ха, — грустно усмехается парень. — Многие разделяют с тобой эту мысль. Люди всё равно борются, потому что хотят выжить. — Как бы кому-то не хотелось жить, он может бояться умереть. И только страх держит его здесь, на земле, в этом блядском аду. — А ты боишься? — Боюсь. — А что ты делал один в поле? — Хотел побыть в одиночестве. — Твои товарищи разве не были против? Одному бродить опасно. — Я выживаю один, — вздыхает Твик. — Твари легко маскируются под людей, и я… И я не могу доверять кому попало. Особенно свою жизнь. Стараюсь держаться от больших групп подальше: в группах одна тварь обычно есть. — Ты много знаешь, — заключает Кенни и направляется вперёд. — В группах гораздо легче выжить, но принимают в группы кого угодно и не думая: твари с лёгкостью могут слиться с толпой. Я тоже выживаю один. М-м-м… Так, иногда помогаю тем, кого нашёл и кто нуждается в моей помощи. Мы выживаем вместе пару дней, а потом они уходят, потому что боятся, что я могу привести раненную тварь. «Ты слишком добрый, можешь быть слеп» — так говорят обо мне. — Я с ними согласен, — хмыкает Твик. — Ты сразу же ринулся ко мне, это могло быть опасно… — Ты не считаешь меня аппетитным — насколько я помню, — так что бояться нечего, — хихикает МакКормик. — Неужели никто из людей, которых ты хотел спасти, не оказался ослабевшей тварью? — Ну почему? Бывали случаи. Некоторые сразу же на меня бросались, лишь немногая часть дожидалась, пока я подойду поближе, чтобы уж точно меня схватить. — И что потом? — Я их убивал. — Убивал? Каким образом? Кенни резко останавливается, переводит дыхание и отвечает: — Слабые места. — У них есть слабые места? — Слабые места есть у каждого, Твик. Даже у таких совершенных тоже. Вернее, для большинства из них обезглавливание — ключ к смерти. Выстрел в сердце почти не окажет никакого влияния, а вот выстрел в голову — это остановка мыслительных процессов на некоторое время. Если короче, то мозг — для них это второе сердце и какая-никакая, но верная смерть. — Ты много знаешь, — вторит ранее сказанной фразе Твик. — А что мне ещё остаётся? — спрашивает Кеннет и снова направляется вперёд, сильнее сжимая чужие бёдра. — Позволить им сожрать меня? Я лучше стану обедом для какого-нибудь симпатичного мальчика, чем для уродливой твари, — хихикает тот. — Какой-нибудь симпатичный мальчик вполне может иметь челюсть на затылке или другую жуткую вещь. — Весь трясусь от предвкушения. — Ужасно, — усмехается Твик. Кенни странный. Весь мир уже давно выжил из ума, так что это уже естественно и обычно. Война, мерзкие твари, бомбёжка — здесь любой сойдёт с ума. Если это можно было бы остановить… Твик утыкается в чужое плечо. Они всё ещё бредут по огромному выжженному полю. До войны здесь было спокойно, красиво; до войны цвели цветы, пели птички, игрались дети и отдыхали взрослые; до войны всё было хорошо. А сейчас всё по-другому: либо выживай, либо сдохни под огнём или в чужой пасти. — Где ты находишь столько сигарет? Ты прямо-таки провонял никотином. — «Кто ищет — тот всегда найдёт» — так я должен был ответить, да? — хихикает МакКормик. — Если ты за здоровый образ жизни, то тебе придётся потерпеть: запах и вправду в меня въелся. Его… невозможно вывести. — Почему? — А ты попробуй соблюдать гигиену, стирать свои вещи, добывать себе пищу в таких условиях, так при этом тебе нужно обороняться и никогда не сбавлять ходу. Смерть всегда дышит в затылок, поэтому иногда можно почувствовать резкий холодок, ты разве не знал об этом? — Знал. Смерть всегда рядом, — немного подумав, Твик добавляет: — Спасибо, что помогаешь мне. — Да не за что. Раздаётся сигнал воздушной тревоги. Твик поднимает голову к чистому голубому небу. Невинное, радостное, солнечное небо тоже может быть опасным, из-за чего ненависть возникает и к нему.

Fire and caffeine, a lot of nicotine,

I'm on a burn, so I better tell you everything.

The competition, the superstition,

Nevermind ‘cause you're never gonna give in

If acquired and that's how you like it.

The same trouble in a different disguise,

Bound to walk with a target on my back,

At least I'm ready for another attack.

— Опять, — недовольно шепчет МакКормик. — Опять, — вторит ему парень и хватается за того сильнее. — Ракет не видно пока — значит, засекли где-то на земле, — Кенни направляется дальше. Твика тащить, кажется, тяжело. МакКормик ведь сам прихрамывает на левую ногу. — У меня есть оружие, так что не бойся: они не тронут тебя. Кенни хочется без конца благодарить. Рисковать своей жизнью, помогать кому попало — похвально и глупо. За него можно зацепиться, чтобы окончательно не съехать с катушек. Возможно, у него есть запасы еды. Твику хочется, чтобы у Кенни были запасы еды: желудок тянет и болит уже второй день. Твик не ел уже два дня. У Кенни ведь есть еда, да? В глазах мутнеет, и голова теперь кажется такой лёгкой — Твик теряет сознание. Опять. Но теперь он не один. Безопасность… уже не помнится, каково это, чувствовать себя в безопасности с кем-то. Похуй, можно ли доверять МакКормику или нет, главное, чтобы у него были продовольственные запасы. Твик очень сильно хочет есть — голод сказывается на организме резким упадком сил и плохими мыслями. Любопытно, какая на вкус человечина? Насколько человеческое мясо сытное? Употреблять его вкуснее в сыром, в варёном или в жареном виде? — Блять! Твик приходит в себя от резкого мужского крика и понимает, что, скорее, задремал, чем потерял сознание, раз уж так быстро очухался. Это кричал Кенни. МакКормик сбрасывает с себя парня, оборачивается и смотрит вниз. Его брови сведены к переносице. Твик приподнимается на локтях, не понимая, что произошло. — Ты меня укусил, — говорит Кенни. Твик замечает, что его спутник держит себя за плечо. — Я подумал, что ты на меня нападаешь и… Наверное, ты просто голоден, — злость на его лице сменяется беспокойством. — Прости, что сбросил тебя. Я испугался. — А… Я… Да, я голоден. Хорошо, что ты не приставил мне дуло ко лбу, — он снова поднимается с чужой помощью. — Да, было бы неловко, — Кеннет усмехается. — Сколько ты уже не ел? — Дня три, наверное. Или два. Не знаю, — Твик забирается на спину блондина. — Я тебя покормлю. Спас, да ещё и накормит? Сказка. Самая настоящая сказка. Но с хорошим ли концом? В мире, где все спятили и где добро и зло не имеют никакого значения, сказок нет. Для Твика добро и зло представлены Кенни и тварями соответственно, а границы между ними мыльные. Твик прямо сейчас помолился бы Богу, если бы Бог существовал. Но Бога нет, зато есть война, ад на земле, твари и Кенни — безумие! Пожалуйста, прекратите войну! Да будто от его желания что-то изменится.

***

Им повезло, что по дороге до безопасного места Кенни они не встретили ни одной твари, оттого наверняка сейчас создаётся ощущение, будто бы что-то не так. Привыкнуть к хаосу, а потом резко оказаться в некоторой безопасности — это так странно, так непривычно. Убежище Кенни — домик охотника, подвал которого представляет собой подземный лабиринт. МакКормик рассказал, что этот ветхий домик когда-то принадлежал дяде его одного друга. Дядя Кенни любил больше своего племянника, поэтому Кенни знает округу как свои пять пальцев. Знаниями легко пользуется, замечает любой чужой след, выслеживает помогает (если это человек) или убивает — это его территория. — Вот так, — бормочет Кеннет, когда усаживает парня на кровать. Матрас жёсткий, пружины уже начинают упираться в ягодицы, но это намного лучшего голого холодного бетонного пола на какой-нибудь заброшке. — Сейчас я тебя подлатаю. Для начала мне нужно тебя осмотреть. Твик кивает и даёт разрешение: Кенни уж точно ему ничего плохого не сделает, раз уж до сих пор не убил. МакКормик проводит по взлохмаченным волосам — они грязные, окровавленные, колючие. Ладонью касается загривка и побуждает Твика повернуть голову. — У тебя здесь рана. Не очень глубокая, просто разодрал кожу. Боже, — мямлит, — да ты очень грязный. Обработаю после того, как ты смоешь с себя всю хуйню. — Тут есть душ? — Не работает, но я наберу воду в колодце. Ванна цела и почти чистая. — Хорошо. — Ага-а-а, — протягивает блондин, опускает ладонь вниз и поддевает чужую футболку. Останавливается, замечая взгляд напротив. — Я просто тебя осмотрю. — Ладно, — Твик отводит взгляд в сторону. МакКормик стягивает с него футболку аккуратно, а потом бросает её на пол. — Эй, ты не охуел?! — Её не отстираешь и не зашьёшь, так что я дам тебе новую, — говорит Кенни и внимательно оглядывает исхудалое тело перед собой. Сильно выделяются шрамы, а ещё клеймо «0303». Твик — беглец из местной психушки? Интересно. — Я не должен был там быть, — начинает Твик, понимая, что больше всего привлекло внимание, — они посадили меня из-за того, что я предупреждал о войне. Мне никто, блять, не верил! Клайд был уверен, что я сошёл с ума и… Неважно. — Ну, первые военные действия были запланированы ещё правительством, поэтому неудивительно, что тебя сразу же убрали. Когда клеймо выжигали, наверняка больно было. — Да… Было больно, — он сглатывает, а клеймо будто бы снова жжёт, стоило только воспоминаниям нахлынуть. Вот вновь ощущение, что Твик совсем один в этом мире. Тремор учащается. — Что с тобой? Тебе холодно? — Нет, — шипит он в ответ. — У меня синдром дефицита внимания. — Оу. — Даже не смей говорить, что тебе жаль! — восклицает Твик. — Я ненавижу, когда меня жалеют! — Хорошо, не скажу. Рана гниёт, — снижает тон до полушёпота Кенни, касается чужих рёбер и добавляет: — Здесь. — Насколько всё плохо? — Сильно болит? — Не очень. — Значит, не так уж и плохо. Твик пожимает плечами. Ему только девятнадцать, а он уже думает о своей смерти. Смерть не очень похожа на размышления клишированного американского подростка, думающего о тусовках, любви, сексе, глупостях, пиве и наркотиках. Осознание чуть ли не заставляет прямо сейчас разрыдаться на руках доброго малознакомого МакКормика. Ни друга, ни врага, но рядом с ним вроде как тихо и спокойно. Вроде как хорошо. Кенни предоставил жильё, воду, еду — он хороший; он добро.

***

Он не был добром. Огонь, кофеин и много никотина — ассоциация с Кенни МакКормиком уже заела в голове. Запах был и снаружи, и внутри — нигде и повсюду. В голове и в сердце. Твик предпочёл бы умереть, чем видеть то, как мышцы срастаются с бешеной скоростью и заживают; видеть то, как Кенни быстро регенерирует после того, как взрыв разорвал его буквально на маленькие куски. Самые сильные твари всегда пахнут огнём и никотином. Клетки, мышцы, кости срастаются в единый организм, и МакКормик поднимается. Бомбы свистят над головой, на ненавистном чёрном небе. Один снаряд снова летит прямо на них. Трясущими руками Твик направляет пистолет на тварь в нежном обличии: — Я тебе доверял, Кенни. Пару мгновений назад Твик не находил себе места, когда Кенни с силой оттолкнул его в сторону, чтобы защитить от ударной волны, а сейчас нужно защищаться от него самого. — Доверял! — Твик, я прошу тебя, — умоляет МакКормик и сглатывает. Опять на своём затылке он ощущает ледяное дыхание. — Да, я тварь, но… я помогаю людям. — Я тебе не верю! — как же сильно хочется спустить курок. — Ты мне нравишься, но ты должен остановить войну, которую начал. — Что? Взрыв.

I hope you live

To see the day

When your world comes up in flames,

And as you die,

You see my face,

You're the only one to blame.

Fuck!

Огонь, кофеин и никотин повсюду.

Я надеюсь, ты выживешь.