Глава 2: Ветры, что не несут домой
2 ноября 2025 г., 20:41
«Есть тишина, которая лечит, и есть тишина, что оставляет раны. Когда крылья сложены слишком долго, забываешь, как их расправлять.»
Птицы в саду пели нежно и плавно, будто сами растворялись в золотистом свете раннего утра. Их голоса то сливались в единое кружево мелодий, то разбегались, уступая место тонкому свисту ветра среди ветвей. В небе бледные звёзды ещё цеплялись за угасающую ночь, но солнце уже разливало по белым стенам дома мягкий свет. Летиция скользила босыми ступнями по прохладному полу гардеробной. Её длинный халат из тонкого шелка мягко струился по телу, а кружевной край ночного платья был виден там, где ткань расходилась при каждом её шаге. Она неспешно провела золотыми коготками по нарядам, подумывая, что выбрать для сегодняшнего дня. Невесомое платье? Расшитую юбку с прозрачной блузой? А может широкие брюки с узким верхом? И вдруг её взгляд зацепляется за что-то, чего она раньше не замечала. На нижней полке, спрятанная в тени, лежала бархатная коробочка, перевязанная алой лентой. Дорогая, статусная. Не утаенная, но и не открытая быстрому взгляду. Летиция наклонилась, вытянула её из полумрака, задумчиво склонив голову. В её голове вспыхнуло любопытство: что это? Она не помнила, чтобы видела эту коробку прежде. Легкими шагами она вышла из гардеробной, держа находку в руках. И остановилась, удивлённая: Константино всё ещё был в постели. Обычно в это время он уже уходил, погружённый в дела, но на этой неделе он почти не появлялся дома и, похоже, наконец позволил себе отдохнуть. Он лежал на спине, прикрыв глаза, одна рука покоилась на груди, другая — на простынях. Чешуйчатый хвост, лежащий поверх одеяла, замер. Лишь гребень на нем порой ловил тонкие лучи солнца – рубиновые отблески в мрачных покоях. Даже во сне он выглядел строгим, но сейчас в его облике было что-то умиротворённое. Она осторожно села на край постели, лёгким движением провела по его запястью. — Что это? — спросила она негромко, держа в руках коробочку. Константино открыл глаза лишь на миг – как зверь. Умиротворенный, уверенный. Его голос прозвучал низко, хрипло от недавнего сна: — Купил для тебя. Но не был уверен, что тебе понравится… Поэтому не дарил. Посмотри, если хочешь. Летиция ловко, торопясь, развязала алую ленту, развернула бархат, смяв оберточную бумагу. Внутри, на темной подкладке, покоились золотые цепочки, инкрустированные камнями, длинные, изящные, тонкие, словно нити солнца, пойманные в металл. Она провела пальцами по украшениям, чувствуя гладкость металла и холод драгоценных камней. — Что это? — повторила она с нарастающим любопытством в голосе, не сразу понимая предназначение украшений. Цепочки были тонкие, изящные... они надевались поверх тела, опутывая его? Но у неё уже были подобные, и он не стеснялся их дарить. Капли жемчуга – с голубоватым отливом, как её перья, золотые, словно её глаза, струились по её груди, по животу, спускались по бедрам, сверкали цетрины на плетении. Летиция обожала эти украшения, и он не мог об этом забыть. Он никогда ни о чем не забывал. Константино приоткрыл глаза вновь, посмотрел на неё внезапно серьезно. Алые оттенки темными искрами сверкнули ярче. Лишь на миг – а после его зрачки также расслабленно расширились. — Видел, что другие, из крылатых рас, такие носят, — пояснил он, чуть замедленно. В его голосе не было нерешительности – но была странная строгость Она застыла, моргнула, прежде чем её губы тронула мягкая улыбка. Украшения на крылья. Летиция задумчиво провела пальцами по тонким золотым нитям, переливающимся в утреннем свете. Камни вспыхнули мягким светом, словно капли застывшего рассвета. Украшения были красивыми, изысканными, но… Она нахмурилась, едва заметно, почти на уровне инстинкта. — Они ведь не дадут их раскрыть, — тихо сказала она, глядя на цепочки в своей ладони. Её голос был ровным, но внутри что-то тревожно шелохнулось. Константино молчал, наблюдая за её лицом. Летиция провела языком по губам, взгляд её замер на светлых шторах, колыхавшихся на ветру. Темных гардинах, прячущих их ложе от света, что он так не жаловал. Но ведь… она и так не летает. Медленно закрыла коробочку, сжав её в руках. Константино тяжело выдохнул. — Поэтому и не подарил, — негромко произнёс он. — Думал, что обидишься. Летиция молчала, опуская взгляд. Она не знала, что чувствует. Печаль, тоску? Он хотел ей лишь угодить. Даже спустя не одно десятилетие, эта тема оставалась слишком сокровенной. Они не говорили об этом лишний раз. Без крыльев она не могла быть собой. А он не знал, что значит парить. Константино смотрел на неё, чуть сощурившись. Затем коротко, без тени сомнений, сказал: — К чёрту это. Иди ко мне. Летиция медленно наклонила голову, её волосы лёгкой волной соскользнули с плеча. — Разве тебе не нужно на работу? Он низко, почти лениво рыкнул, хлопнув тяжелым хвостом по пурпурным простыням: — Подождёт. И прежде чем она успела ответить, он уже притянул её к себе, легко, но непререкаемо. Летиция вскрикнула с чириканьем, цепляясь за его плечи, а он усмехнулся, наслаждаясь тем, как она невесомо падает в его объятия. Её халат из шелка скользнул, открывая тёплую кожу, и его пальцы невольно провели по ней, будто отмечая границы своей собственности. — Тино! — смеясь, запротестовала она, пытаясь отбиться, но без особого рвения, приоткрыв крылья – они взвились, коснувшись его спины, но не навредили. — Что? — невинно спросил он, но не отпустил ее. Хватка его когтей была стальной: но и бережной в то же время. Это было лишь игрой, в которую играли двое. — У меня ведь заказы! — Они тоже подождут. Она хрустально рассмеялась, изворачиваясь, но он лишь сильнее прижал её к себе, зарылся лицом в её шею, вдыхая её запах. Цветочный, насыщенный, родной. И прикусил тяжелыми клыками кожу слегка – чуть выше старых шрамов, что так давно раскололи ее опаловые чешуйки. Летиция выдохнула слишком спешно, приоткрыв рот: его когтистая, большая ладонь, покрытая шрамами войны, скользит под невесомую ткань платья, сжав бархатную округлость груди. Жадный. Он всегда был таким, когда они оставались наедине. И сейчас, и десять лет тому назад. — Ты пахнешь медом, — пробормотал он, чуть слышно. — Потому что ты мне принёс медовые сладости вчера, — напомнила она, улыбаясь. — Верно, — он ухмыльнулся в её кожу, горячо и почти хищно, проведя языком по венке, бьющейся за ее ушком. Она попыталась выскользнуть вновь, но он перевернул её на спину одной рукой, и Летиция снова звонко рассмеялась, а солнце за окнами медленно поднималось над их домом, освещая утро, полное ленивой, тёплой любви. Константино знал о ней всё. Каждую привычку, каждую деталь её мира, даже те, что сама Летиция не осознавала. Он знал, что она всегда спит на боку, повернувшись к его стороне кровати, даже если его нет рядом. Что во сне её крылья чуть дрожат, как будто она всё ещё летает в своих снах, несмотря на годы без полётов. Он знал, что утром она всегда потягивается, раскинув крылья, даже если едва проснулась и едва осознаёт, что делает. Что её любимый халат — не самый дорогой, а тот, что Летиция сама расшила пионами несколько лет назад, но он был лёгкий, как дыхание. Что перед сном она обязательно расчёсывает волосы, даже если устала до предела, и любит, когда это делает он — хоть и притворяется, что возмущается его «грубостью». Он знал, как она пьёт чай: сначала вдыхает аромат, затем делает маленький глоток, будто проверяя температуру, и только после этого пьёт по-настоящему. Что у неё есть любимая чашка — тонкая, фарфоровая, с узорами серебряного шитья, — но если её не окажется под рукой, то она даже не заметит, потому что её мысли слишком заняты всем, чем угодно, кроме посуды. Он знал, что в тёплые вечера она сидит во внутреннем дворике, опуская ноги в пруд, позволяя рыбам скользить мимо. Что иногда она поёт себе под нос, совсем тихо, а иногда — почти неслышно мурлычет в его шею, когда засыпает у него на груди. И она мурлычет, не осознавая этого, когда сосредоточена на работе. Особенно, когда шьёт что-то важное — что-то для него. Знал, что Летиция любит красивые вещи, но не просто за их стоимость. Она ценила редкость, историю, мастерство. Драгоценности должны были рассказать ей историю, а ткани — переливаться, словно волны. Что она выбирает духи по настроению: свежие, лёгкие, когда работает, и тягучие, с нотками меда и жасмина, когда хочет лениться в его объятиях. Что когда она смеётся, её крылья дрожат, а когда грустит — складываются плотнее, как у птицы, прячущейся от ветра. Что она никогда не скажет вслух, что тоскует по полёту. Но он видел это в её взгляде, когда она смотрела на небо слишком долго. Что Летиция может забыть, где оставила расчёску, но всегда найдёт время убрать цветы в вазах, когда они начнут увядать. Что она знает его любимые блюда, его привычки, его ритуалы перед сном — но до сих пор не может запомнить, какая его рука - ведущая, потому что каждый раз отвлекается на то, как красиво двигаются его длинные пальцы. Он знал, что она почти никогда не смотрит в зеркало подолгу, но любит видеть своё отражение в окнах, когда идёт по дому. Он знал, что Летиция никогда не была пленницей этого дома. Она любила его, любила их жизнь, их роскошь, их тихие, наполненные светом и богатством будни. Но он также знал, что иногда, в моменты абсолютной тишины, её взгляд был слишком далёким, слишком тёмным. И знал, что она сама этого не осознаёт. Он знал, что может коснуться её крыльев. Летиция позволяла. Позволяла ему зарываться пальцами в густые, темно-синие перья, расчёсывать их, ощущать под ладонями шелковистую гладкость. Позволяла сильным рукам скользить по изгибам крыльев, прочёсывая их с осторожностью, какую не ждёшь от варанара, привыкшего держать в руках оружие. Позволяла, хоть вся её природа кричала, что это слабое место, что крылья — не для чужих рук. Но он был не чужим. Она лишь едва заметно вздрагивала, когда его пальцы касались левого крыла — чуть дольше, чем правого. Он замечал это, но никогда не спрашивал. Константино умел молчать. Никогда не напоминал, что видел, как она незаметно растирает плечо после долгого дня, или как на секунду задерживает дыхание, прежде чем раскрыть крылья, будто собираясь в прыжок, которого так и не делает. Он просто продолжал, позволяя ей самой решать, где заканчивается её уязвимость. — В ближайшие дни будет метеоритный дождь, — говорит он лениво, проводя ладонью по её спине. — Увидим его и здесь, если ночи будут ясными. Она слушает, опустив голову, поглаживая кончики его пальцев своими коготками, сверкающими даже в полутьме комнаты. Эту неделю они окрашены в золотистый – с мелкими блестками, играющими радугой, когда она подставляла руки свету. — А что ещё? — Через месяц соединение двух планет. В следующий раз случится лет через пятьдесят, — он усмехается. — Не пропустим. — Не пропустим, — эхом повторяет она, прижимаясь к нему ближе. Константино часто рассказывал ей о звёздах. О явлениях, которые для неё были далёкими и странными, но которые он описывал так, словно это что-то личное, почти живое. Он говорил, что вселенная движется по своим законам, неизменная и величественная, но даже она подчиняется циклам. Как всё в этом мире. Как и она сама. Она лениво потянулась, расправляя крылья, и, не открывая глаз, спросила: — Как думаешь, параллельные миры существуют? Константино не сразу ответил. Он перевел взгляд с потолка на неё, чуть приподнял голову, затем снова опустился на подушку. — Если ты имеешь в виду теорию мультивселенной, — начал он ровным, привычно уверенным голосом, — То существуют гипотезы, что реальность может разделяться при каждом выборе. Однако мы не способны доказать это, пока что. Единственное, что нам удаётся, — иногда видеть отражения иных миров. Это аномальное явление, связанное с преломлением света через искривлённые гравитационные поля… Летиция рассмеялась, игриво, чуть на выдохе. — Просто было интересно. Как бы мы встретились, будь мы другими? Константино тихо фыркнул, перекатываясь на бок. Он оперся на локоть, опустил голову, так что его дыхание коснулось её ключицы. — Это не так работает, — его голос звучал мягче, но всё так же привычно, со сталью. — В другой реальности ты не была бы тобой, а я — собой. Не существует наших копий. Мы – уникальны. Он видел, как она надула губы, словно ребёнок, которому не дали дослушать сказку. — Ты всегда такой суровый, — пробормотала она, хмуря изящные тёмные брови. — Мне просто любопытно… Полюбили бы мы друг друга так же, в другом мире? Тишина накрыла их, мягкая, глубокая, почти осязаемая. Она видела, как его взгляд потемнел — не от гнева, а от чего-то, что пряталось в самой его сути. Константино долго смотрел на неё. Изучал, как золотистый свет ложится на её перламутровую кожу, как мягкий пушок чешуек у основания шеи едва заметно дрожит при дыхании. Как её глаза, янтарные, с золотыми вкраплениями, мерцают в полумраке. Как будто бы пытался запомнить её до последней детали. Летиция не знала, что он думает. Но она знала, что он никогда не ответит на этот вопрос словами. Константино просто медленно наклонился, сомкнув губы на её запястье, где бился тонкий, едва ощутимый пульс. И этого было достаточно. Он молчал какое-то время. Летиция не торопила. — Есть теория о преломлении зеркал пространства, — наконец сказал он, всё ещё глядя на неё, но будто бы сквозь неё, в нечто большее. — Иногда, в определённых условиях, в отражениях можно увидеть не себя, а что-то другое. Другое время. Другую реальность. Мир, которого нет рядом, но который существует где-то на краю вселенной. Летиция замерла, внимая каждому его слову. — Параллельные миры… ты имеешь в виду, что это – лишь ветви уже существующей вселенной? Он кивнул. — Ветви, до которых нам почти невозможно добраться. Мы можем лишь мельком видеть их, когда преломляется свет, когда гравитация и материя сходятся под определённым углом. Она прикусила губу, чуть склонив голову набок вопросительно, её тёмные кудри рассыпались по плечу. — Ты когда-нибудь видел эти зеркала? Константино посмотрел на неё. Глаза его, глубокие, почти чёрные, задержались на её лице. Он видел всё. Рождение и гибель звезд, падения империй, взрывы звезд и клочья планет, дрейфующих в бесконечности. — Да, — его голос стал чуть ниже, почти хриплым. Она чуть подалась вперёд, не отводя взгляда. — И что ты увидел? Он поднял руку, едва коснулся её подбородка, как будто хотел убедиться, что она реальна. — Тебя. Она фыркнула громко, зарываясь лицом в его плечо. Её рога царапнули плотную чешую. — Прекрати подлизываться! Константино лишь усмехнулся, опускаясь губами в её волосы. — Это не так, — сказал он, поглаживая её плечо. — Твой родной мир, в туманности Аль-Геби… и есть тот самый край вселенной. Он близок и далёк одновременно. Добраться туда можно, но только гиперскачком. Летиция приподнялась на локте, задумчиво изучая его лицо. — И что это значит? Он перевёл взгляд на потолок, словно мысленно составлял формулы. — Пространство искривляется, когда объект с достаточной массой движется с определённой скоростью, — начал он. — При этом создаётся тоннель, через который можно пересечь огромное расстояние за мгновение. Гравитационные волны, создаваемые гиперскачком, преломляют свет так, что на мгновение можно увидеть далекие миры, но сам переход… Она вздохнула, качая головой. — Мне никогда не понять того, о чём ты говоришь… Константино повернулся к ней, лениво и довольно улыбаясь. — Как и мне не понять твои знаки в узорах паутины и разговорах цветов. Летиция нахмурилась, прищурив янтарные глаза. — Ты даже в это не веришь! Он усмехнулся, проводя ладонью по её спине, легко касаясь основания крыльев. — Я верю только в то, что вижу, красавица.***
Летиция не любила прислугу. Они смотрели, спрашивали что-то невпопад, были слишком внимательны. Ей не нравилось, когда кто-то посторонний готовил их еду. По утрам, ещё в полудрёме, она спускалась на кухню, босиком, в одной его рубашке — слишком просторной, с запахом его кожи, парфюма. Дыма, сандала, виски. Она развязывала тонкую ленту, собиравшую волосы на ночь, и они спадали мягкими волнами, пока она заваривала кофе, до сих пор зевая. Она всегда знала, каким он любит его. Чуть более крепкий, чем принято. Без сахара, но с каплей редкого сливочного ликёра, который она сама ему открыла. Она знала, когда его подать, чтобы он остыл ровно настолько, насколько ему нравится. Каждое её утро начиналось с чая с мятой. Она любила его с самого детства — этот терпкий, освежающий вкус, что пробуждал её лучше, чем крепкий кофе, как у Константино. Иногда она добавляла каплю меда, если хотелось сладкого, но чаще пила так, чистым, наслаждаясь ароматом. Завтрак она готовила сама. Она любила стоять у плиты, босая, в одной его рубашке или лёгком халате, ловко помешивая что-то на сковороде. Любила знать, что именно сегодня он получит идеальную чашку кофе — такую, как он любит, безукоризненно сваренную. Константино редко приходил к ней на кухню, предпочитая ждать завтрак в столовой, но, когда всё-таки заглядывал — подходил сзади, обнимал, касался губами её шеи. — Опасно оставлять меня голодным, моя Лети, — его голос был низким, ленивым. Она лишь хихикала, стряхивая на тарелку тонкие ломтики рыбы, яйца на подушке из тонкого хлеба и сырного соуса, и целовала его в щёку. Она знала его вкусы во всём. Как он любит, чтобы была подана еда. Какой оттенок вина он предпочитает по вечерам. Какие специи он не любит. Даже когда ужины готовила не она, она следила, чтобы всё было так, как ему нравится. Летиция была добра к другим, но не была угодливой – но с ним... это было привычкой, рутиной. Но иногда… Когда ей хотелось, она сама готовила ужин. Ради такого она раньше уходила из ателье: иначе вырваться раньше Константино не получалось. И тогда, уже в закатный час, он находил её в кухне, когда аромат специй и запечённого мяса уже наполнял дом. Она стояла у плиты, закатав рукава тонкого платья, припудренная мукой, с локонами, заколотыми тонкой спицей в виде ветви олеандра. Он подходил тихо, неслышно, с улыбкой, накрывая её талию руками. Летиция неизменно испуганно чирикала – но уже через секунду тянулась за приветственной лаской. — Ты опять сама готовишь? Она смеялась, бросая короткий шальной взгляд через плечо. — Я знаю, что тебе нравится… И он любил это. Любил каждую мелочь, которую она помнила о нём. Любил её заботу. Любил её мир, который она создавала для него. Она даже не замечала этого. Длинный язычок то и дело скользил по её губам, когда она была счастлива, довольна, расслаблена. Она облизывалась, когда смеялась, когда с увлечением рассказывала что-то, когда сосредоточенно ткала свои узоры. И он ловил себя на том, что не может отвести взгляд. Как её губы мягко приоткрываются, как кончик языка касается уголка рта, как она улыбается в этот момент – едва заметно, мечтательно. Она делала это неосознанно. Как и многое другое. Когда она сидела, её пернатый хвост неспешно качался из стороны в сторону, выдавая её настроение. А когда она спала, она бессознательно искала его. Даже если он уходил в ночь, даже если она засыпала одна — её рука всегда оказывалась на его стороне постели, словно пыталась нащупать его во сне. Он замечал всё. Каждую её привычку. Каждую маленькую, несознательную деталь, которая делала её той, кого он любил. Летиция жила в мире, сотканном из красоты, работы, удовольствий и нежности. В её жизни было место всему — любимому делу, маленьким радостям, богатым приёмам и тихим вечерам с мужем. Она была хозяйкой своего времени, свободной, счастливой, вдохновлённой. У неё была насыщенная, полная жизнь. Постоянно в движении – Летиция не могла сидеть на месте, чинно наслаждаясь вином. После завтрака она садилась в машину и ехала в город — её ждал цветочный салон, её ателье, её пекарня на углу, где всегда были свежие булочки с корицей. Она любила этот запах — тёплый, уютный, сладкий. Любила приходить туда перед открытием ателье, выбирать самую мягкую, только что испечённую булочку, садиться у окна с чашкой какао или чая и наблюдать за миром. Люди, варнары спешили по своим делам, открывались магазины, утреннее солнце лилось на мостовые… Так хорошо. В ателье её уже ждали — она не просто владела им, она работала. Подбирала ткани, согласовывала эскизы, придумывала коллекции, общалась с клиентами. Её вкус был безупречен. Она создавала не просто одежду — искусство. Её любили. Она была яркой. Она легко, почти играючи, флиртовала с клиентами, смеялась с приятелями, разговаривала с поставщиками — её день был наполнен жизнью, и она сияла. Но когда вечером возвращалась домой, смывала сияющий яркий макияж, снимала дорогие платья и оставалась в одном домашнем наряде — она становилась мягкой. Застенчивой. Тихой. Только для него. Константино любил приходить поздно. Она уже ждала его — или в спальне, или в гостиной, или в библиотеке, где ткала очередное полотно, которое, возможно, никогда не закончит. Он входил, всегда в форме — строгий, величественный, собранный. Но стоило ему увидеть её — расслабленный, полный нежности взгляд. — Лети, — голос чуть низкий после долгого дня, с рычащими нотками. Она поднимала голову и улыбалась. — Господин Адмирал, — тепло, чуть игриво. Он шёл к ней, касался плеча, наклонялся и вдыхал запах её волос. — Ты опять пахнешь мятой и корицей… Она смеялась, как и всегда, касаясь его груди ладонью. — Я же пью чай с мятой и ем булочки с корицей – а тебе такое не по вкусу. Я могу быть твоей единственной сладостью, а? Он целовал её макушку, чуть устало, но с той же непередаваемой нежностью. — Ты ужинала? Она смотрела на него так, как смотрят только те, кто любит. — Я ждала тебя. Он садился в кресло позже, расслабленно, держа в руках бокал тёмного терпкого вина. А она, его красавица, выходила из гардероба — в длинном шёлковом халате, что сползал с плеч, обнажая кружевное бельё. Она любила его дразнить. Любила, когда его взгляд темнел. Любила, когда в ответ на её безобидное: «Как прошёл твой день, господин адмирал?» он лишь усмехался, ставил бокал на низкий столик и хлопал по коленям в приглашении. Любила его руки. Любила его. И в этой любви не было сомнений. Она была счастлива.***
Летиция прибыла в империю, ища себя. Сирены редко жили среди имперцев. Они были существами иных морей, иных миров. Их воспринимали как гостей, но не своих. Они вообще довольно редко покидали родные края, где природа властвовала над миром, где их сила расцветала. Они были слишком красивы, слишком опасны. Их магия — их голоса — были древними, дикими, не подвластными разуму. Они могли очаровать, могли порабощать разум. И хотя она не была такой, хотя её голос звучал не для того, чтобы заманивать на дно или чащу, а просто чтобы петь, смеяться, разговаривать — она чувствовала это напряжение. Летиция видела взгляды, когда они осознавали ее природу. В Империи она была не единственным крылатым созданием – гарпии, птичья раса, встречались часто. Вольные ветра, что пронзали небеса задолго до появления первых звездолётов. Их крылья несут их сквозь века, их когти сжимаются на древних кинжалах, а их сердца жаждут свободы, даже в золотых чертогах Империи… вечные путники, нашедшие временное пристанище. Они жили на восточной стороне столицы, там, где природа еще не потеряла первозданный вид. Её часто принимали за гарпию – а затем слышали ее тягучий голос, видели завораживающие, плавные движения рук. Глаза, что были словно плавленое золото. Гарпии такими не были. Она знала, что о ней думают. Имперцы были гордыми, жесткими, серьезными. Империи не строились мягкостью и пониманием – лишь крепким кулаком, стиснув зубы и отбросив боль. Они умели воевать, строить, завоёвывать. Они не доверяли чарам. Особенно чарам сирены. Но она не сбежала. Она искала себя. Она пробовала себя в торговле, в искусстве. Она любила создавать, творить, искать новое. Она была умна и трудолюбива. Порой порывиста, слишком ярко вспыхивала интересом и так же легко его утрачивала: но есть ловила тот миг вдохновения, то вздохи восхищения вырывались у каждого. И когда она открыла свой цветочный салон и ателье, когда увидела, как редкие, почти вымершие растения оживают под её руками — она поняла, что нашла что-то своё. Она взялась за дело. Погрузилась с головой. И пусть в империи технологии заменяли многое — она приносила что-то живое. Настоящие цветы, что пели о сказаниях дальних земель. Настоящие ткани, сотканные руками, а не машинами. Настоящая красота. Имперцы тянулись к этому. Даже те, кто смотрел на неё настороженно, начали приходить. И так, постепенно, она стала частью этого мира. Но настоящей частью она стала, когда он выбрал её. Посмотрел тогда оценивающе, привычно спокойно. И усмехнулся. А она зарделась, отвернувшись.***
Её день начинался всегда одинаково. Рассвет в столице Империи был золотым, наполненным светом, преломляющимся в белом камне зданий, в куполах и шпилях, в идеальных арках и колоннах. В тихих фонтанах отражались первые лучи солнца, и вода в них дрожала от лёгкого ветерка, несущего свежесть ночи. Летиция просыпалась еще до полного восхода, когда небо лишь начинало окрашиваться в светло-розовый и сиреневый. На простынях осталось тепло его тела, но сам Константино уже собирался уходить. — Ты не задержишься сегодня? — её голос был мягким, ещё пропитанным сонной ленцой, когда она вытягивалась, расправляя крылья. — Как всегда, к ужину. Она знала, что это не совсем правда, но не упрекала его. Просто проводила взглядом, когда он поправлял форму перед зеркалом. Глубокий чёрный цвет, золотые нашивки, острые линии кроя — он выглядел безупречно, словно статуя, выточенная из тьмы и света. Когда он наклонился, чтобы коротко поцеловать её в висок, она едва заметно задержала его руку. Коснулась массивных рогов, и он ткнулся лбом в ее аккуратную ладонь. Тонкие пальцы пробежались по золотому кольцу, венчавшему одну из их секций. — Береги себя, опора моя. Его губы дрогнули — почти улыбка. Потом дверь закрылась тихо, и он ушёл, растворяясь в белесом утреннем свете. Летиция долго не оставалась в постели. День требовал её, утро уже разливалось по улицам, и город пробуждался, будто гигантский организм. Она встала, неспешно натягивая лёгкую накидку, пропустила пальцы по перьям крыльев, ощущая их мягкость. Потом — к зеркалу. Светлая блуза с невесомым бантом сбоку на шее, синяя бархатная юбка, подчеркивающая её узкую талию, изящные золотые украшения — тонкие кольца на пальцах, браслет с сапфирами, покачивающийся на запястье. И кольцо: на тонком роге, аккуратное. Она никогда не выглядела вычурно, но в её образе всегда читалась лёгкая роскошь, присущая жене адмирала. Охранник-варанар ждал её за дверьми, как и всегда. Он был молчаливым, как всегда, высокий, в бронзовом жилете с символикой военной канцелярии. — Госпожа, транспорт?.. — Нет. Я пройдусь. Она любила утренние прогулки. Ателье встречало её привычным мягким светом и шелестом тканей, скользящих под её пальцами. Сегодня она работала не для заказчиков, не для знатных дам, не для молодых невест, жаждущих облачиться в произведения искусства. Сегодня она творила для себя. На широком столе уже лежала развернутая ткань — насыщенного, глубокого оттенка морской волны. Тёмно-бирюзовый, с отливом в синий и аквамарин, будто само море, пойманное в тончайшую материю. Летиция склонилась над ней, ловко прокладывая первые стежки. Она всегда любила вышивать. Цветы, птицы, ветви деревьев, таинственные узоры, несущие в себе скрытые смыслы. Но больше всего — змей и драконов. Символы старого мира. Символы прошлого. Её пальцы двигались по ткани легко, почти нежно, вплетая в гладь материи свернувшуюся кольцами змею, вплетающуюся в цветочные лозы. Бусины мерцали на свету, подобно каплям росы. Она не заметила, как на её лице появилась легкая улыбка. Это всегда было сродни медитации, разговору с самой собой. Но она знала — Константино снова нахмурился бы, если бы увидел. Он никогда не запрещал ей творить, не навязывал своих взглядов, но Летиция видела: он не понимал. Варанар Империи не признавали своих корней. Драконье наследие осталось в прошлом — диком, нецивилизованном, забытом. Оно было инструментом для совершенствования – и было забыто, как только пути начали идти в разные стороны. Империя строилась на разуме, на порядке, на блеске технологий и совершенстве общества. И всё же, в её узорах, в её стежках… они жили. Летиция аккуратно протянула нить, закрепляя стежок. Золотая голова дракона выгнулась над тканью, глаза мерцали, словно были живыми. Она не знала, почему ей так хотелось вплетать это в узоры. Может, в её душе всё ещё звенела неясная память о чём-то утраченном. Может, она просто любила искусство прошлого. А может, кровь помнила то, чего не помнила она сама. Мастерская Летиции была залита светом. Широкие окна, доходящие почти до самого пола, впускали утреннее солнце, и оно, преломляясь в стекле, ложилось мягкими бликами на пол, покрытый изящной мозаикой. Свет играл на золотистых нитях, сверкающих бусинах, пробегал по гладким тканям, разложенным на столах. В воздухе витал лёгкий аромат цветов и свежих красок. Вдоль стен стояли полки, заполненные мотками нитей, тюбиками краски, рулонами ткани всех возможных оттенков. От глубоких, насыщенных тонов, напоминающих мерцание океана в ночи, до лёгких пастельных, как утреннее небо перед рассветом. На каждом свободном уголке стояли вазы с цветами. Летиция не могла жить без них. Она приносила их в мастерскую ежедневно — с рынка, из сада, иногда получала в подарок. Глубокие пурпурные пионы, белые лилии, солнечные нарциссы, веточки лаванды. Иногда они уже теряли свежесть, их лепестки осыпались, но она не спешила выбрасывать их. Даже увядающие, они были прекрасны. Всё здесь было отражением её самой. На манекенах — её работы: невесомые платья, расшитые сотнями крошечных стежков, одежды, украшенные сложными узорами, словно сплетённые из музыки и света. На столе — разложенные наброски новых идей. Где-то валялся кусочек бархата, забытый среди эскизов, рядом — развернутая книга с древними орнаментами. В углу — старинный ткацкий станок. Она использовала его редко, но не могла избавиться. Он был частью её прошлого, её крови, чего-то важного, что она не могла вспомнить, но хранила. Небольшой беспорядок царил повсюду: рассыпанные по столу бусины, слегка смятый кусок ткани, наполовину разложенные выкройки. Но это был живой хаос. Не неряшливый, а творческий, естественный, говорящий о том, что здесь рождаются идеи, что здесь живёт настоящее искусство. Летиция глубоко вдохнула. Это место было её. Здесь она чувствовала себя свободной. Время в мастерской всегда текло иначе. Летиция работала, погружённая в свой мир, её тонкие пальцы ловко перебирали нитки, игла двигалась плавно, точно, создавая узоры, которые казались почти живыми. Изящные птицы расправляли крылья, змеи скручивались кольцами, цветы расцветали прямо на ткани, бусины поблёскивали, словно капли воды на лепестках. Она даже не заметила, как свет за окном стал мягче, как длинные тени начали скользить по полу. А потом — тёплые руки. Сильные, уверенные, знакомые. Обхватывают её со спины, крепко, но нежно. Летиция взвизгнула от неожиданности, но её смех тут же растопил воздух. Он подхватил её легко, без усилия, и усадил прямо на стол. Разбросанные бусины покатились, ткань шелестнула, но ей было уже всё равно. Губы Константино накрыли её жадно, требовательно, его дыхание горячее, пропитанное долгим днём и лёгкой усталостью. Она выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы, позволила себе на мгновение раствориться в нём, как всегда. На улице уже смеркается. Он чуть отстранился, тяжело выдыхая ей в шею. Обычно бы прикусил – сегодня сдержался. — Ты же знаешь… — его голос низкий, хриплый, — Ты бы закончила гораздо быстрее, используй технологии… Она снова смеётся, тёплым, звенящим смехом, проводит ладонями по его плечам. — Но я не хочу. — Она смотрит на него с лукавством. — Ты же знаешь, как ценится ручной труд. Я люблю это. Не могу отдать вышивку компьютеру. Швейной машинки вполне достаточно. Константино качает головой, усмехаясь, но спорить с ней бессмысленно. Она — сирена. В ней течёт кровь древних мастеров, в её пальцах живёт искусство, в её душе — красота, которую не заменить бездушным алгоритмом. Летиция проводит пальцами по его плечам, ощущая тепло под плотной тканью. Варанары могли отрицать драконью кровь, осуждать свое животное нутро. Но даже их тела были раскаленными, полными внутреннего огня, что никогда не вырвется наружу. — Ты сегодня рано… Константино кивает, взгляд его цепляет черную прядь, выбившуюся из её причёски. — Сейчас мирное время. Простые слова, но в них скрыто так много. Она помнит дни, когда мир не был таким. Когда он уходил на рассвете и возвращался далеко за полночь, порой даже не возвращался вовсе. А теперь — вот он, стоит перед ней, твёрдый, незыблемый, пахнущий ветром и форменной тканью. Летиция запрокидывает голову, и собственный локон щекочет ей щёку. Он поднимает руку, легко заправляет её за ухо, пальцы задерживаются на мгновение. Спускаются ниже, к щеке, к карминовым губам… — Пойдём домой? Она мягко хмурится, её руки сжимаются на ткани платья, ещё не завершённого. — Я не закончила… Её голос чуть тише, чем хотелось бы. Она любит свою работу, погружается в неё с головой. Теряет счёт времени, растворяется в узорах, забывает даже о собственной усталости. А спина слегка ноет, как и ноги. Константино чуть наклоняется, его тёмные глаза вспыхивают едва заметным нажимом: — Закончишь завтра. Ты ведь хочешь провести вечер вместе? Она чувствует этот тихий приказ, в котором скрыта забота. В будни у них нечасто получалось. То его служба, то её работа, то бесконечные приёмы и дела. И сейчас, когда он вот так стоит перед ней, говорит этими словами, смотрит этим взглядом — как можно отказаться? Летиция улыбается мягко, медленно. — Конечно, хочу. Летиция устало потянулась, складывая рулоны ткани и убирая инструменты на их места. Вечернее солнце уже проникало в мастерскую, окрашивая стены теплым золотым светом, когда последние работники начали прощаться. — Спокойной ночи, госпожа Летиция, — с уважением поклонился один из мастеров, покидая ателье. — До завтра, Марко, — мягко улыбнулась она, проводив его взглядом. Осталась одна. В мастерской по-прежнему царил лёгкий беспорядок. Но теперь уже не было сил. Всё можно закончить завтра. Летиция взяла свою накидку, с олеандром и пионами на спине, легко накинула ее на плечи и обернулась. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Константино, как всегда молчаливый и выдержанный. В его глазах читалось легкое нетерпение, но он ничего не сказал. Только подошёл ближе и, наклонившись, подал ей руку. — Пора домой, кошечка, — его голос был низким, слегка хрипловатым от долгого дня. Она кивнула, позволив ему взять её ладонь в свою. Они вышли вместе, шаг за шагом погружаясь в тёплый, наполненный ароматами цветов и далёкого моря вечер столицы. У их ателье, припаркованный на специальной платформе, ждал аэромобиль — элегантный, чёрный, с плавными линиями и позолоченными гравировками. Дверь скользнула в сторону бесшумно, впуская их внутрь. Она шагнула первая, конечно – он дал опереться на свой локоть. Летиция удобно устроилась рядом с Константино, сразу же прислонившись к его плечу. Он был тёплым, надёжным, и ноющая изможденность моментально накрыла её. Лёгкое движение, и его рука привычно скользнула к её талии, прижимая к себе. Собственнически. — Устала? — спросил он, чуть наклонив голову. Она только тихо чирикнула в ответ, не открывая глаз. Дорога была гладкой, аэромобиль парил над улицами, мягко скользя вдоль сверкающих фонарей и прозрачных мостов. Белоснежные здания с золотыми куполами проплывали за окнами, их отражения дрожали в многочисленных фонтанах. Вечерний город жил своей неспешной жизнью, а внутри салона царил покой и тишина. Её лапки, привыкшие к высокому каблуку, ныли. Летиция изящным движением сбросила туфли, зная, что Константино не осудит, чуть шевельнула пальцами, и сразу почувствовала тепло, как его рука нежно скользнула вниз, коснулась её стопы, лениво поглаживая. — Не нужно… — прошептала она, хотя не отстранилась. — Ты весь день на лапах, — тихо заметил он. Она улыбнулась в полудрёме, не поднимая век. Так было всегда. Как бы он ни был сдержан, в нём жила эта привычка — заботиться о ней без слов. Летиция чуть глубже зарылась в его плечо, расслабляясь под мерное движение аэромобиля. Впереди был их дом, их вечер, их ночная тишина. — И что ты только во мне, дикой сирене, нашёл? — её голос звучал мягко, с оттенком игривости. Константино скользнул взглядом по её лицу, изучая эту беззаботную, расслабленную улыбку. В лунном свете её перья отливали серебром, волосы чуть растрепались, прядки выбились из заколки, ложась на шею. Такой он её и знал — домашней, мягкой, любящей. — Ты уже спрашивала, — напомнил он, откидывая голову на спинку сиденья. — Ну, и? Ответ не изменился? Он ухмыльнулся уголком губ. Нагло, развязно. — Твой мятежный характер, внутренняя сила, этот острый язычок... Летиция фыркнула, приоткрыв глаза тут же, приподнимаясь и заглядывая в его лицо. — Мятежный характер? Ты точно про меня? Константино не ответил сразу, только чуть склонил голову, задумчиво рассматривая её. Взгляд его был тёплым, но в нём скользнула тень чего-то глубже, чего-то, что она пока не могла понять. — Ты даже не представляешь, сколько скрыто под твоей любовью ко мне, — тихо заметил он, чуть прикасаясь к её щеке кончиками пальцев. Летиция усмехнулась, не придавая его словам значения, и снова устроилась удобнее, опираясь на него сильнее. Он даже не глянул. — Тогда тебе придётся показать мне. Он молчал, только его рука чуть крепче сжала её талию. Показать? Однажды, возможно. Но не сегодня. Константино сидел расслабленно, но его взгляд был прикован к голографическому экрану, вспыхивающему над его запястьем. Полупрозрачные панели интерфейса светились холодным синим светом, на экране бежали ряды данных: графики, диаграммы, трехмерные модели. Его пальцы едва заметно двигались, перелистывая отчёты жестами. На узком дисплее появлялись и исчезали цифровые координаты, частотные волны, анализ аномалий. В какой-то момент он хмуро нахмурился — показатели снова были нестабильны. Летиция лениво повернула голову, её хвостик скользнул по его предплечью. — Что ты делаешь? — спросила она с улыбкой. — Если мне, конечно, можно знать. Обычно он бы отмахнулся или сменил тему. Но сейчас, почему-то, ответил. — Это отчёты с кораблей, исследующих космические аномалии. Она моргнула, удивлённая, но не стала расспрашивать дальше. А он не стал объяснять. На самом деле отчёты, что он просматривал, были куда серьёзнее, чем простое наблюдение. Имперские экспедиции вот уже несколько месяцев сталкивались с явлениями, которым не находили логического объяснения. Чёрное Солнце. Так экипажи называли один из объектов. Аномалия, которая не просто преломляла пространство, но, похоже, влияла на разум. Свет его был не светом, а поглощающим всё тьмой, которая не отражала, но и не затеняла. Корабли, приблизившиеся к нему слишком близко, возвращались с поломанными навигационными системами и странными записями. Экипажи жаловались на необъяснимые видения. Некоторые говорили, что слышали голоса. Другие утверждали, что чувствовали чьё-то присутствие — беззвучное, давящее, будто их мысли больше не принадлежали им. Константино сжал челюсть, изучая последние координаты. Они снова менялись. Объект не был статичным. Летиция тихонько вздохнула, и он на мгновение отвлёкся, глядя, как она, усталая, трогательно устроилась рядом. Она ничего не знала. Пока. Константино провёл пальцами над голографическим экраном, изменяя панели отображения. Данные о Чёрном Солнце отодвинулись в сторону, сменяясь другим отчётом. На экране развернулась трёхмерная модель Туманности Тарис — широкого облака газа и звёздной пыли, раскинувшегося в далёком секторе империи. Оно переливалось мягкими оттенками лазури, серебра и золота, окутывая несколько звёздных систем плотной пеленой частиц. Туманность была нестабильна. Датчики фиксировали выбросы неизвестных энергетических волн, искажённые спектральные линии. Разрозненные данные с исследовательских станций говорили о том, что там происходили необъяснимые явления. На экране пробежали характеристики. Энергетическая активность: повышенные всплески в ультрафиолетовом диапазоне. Гравитационные возмущения: фиксируются локальные аномалии, отклоняющие навигационные маршруты. Химический состав: нестандартное распределение тяжёлых элементов, возможное присутствие редких соединений. Сигнальные волны: зафиксированы слабые гармонические колебания на частоте 22,1 ГГц. Возможное природное явление… или техногенный источник. Константино смотрел на экран с сосредоточенным хмурым выражением. Туманность Тарис… Он не мог не задумываться о том, что там, среди этих вспышек света и скоплений космической пыли, когда-то зародилась Летиция. Когда-то… Константино краем глаза посмотрел на неё — её дыхание стало глубоким, равномерным. Заснула. Он аккуратно подтянул край своего плаща и укрыл её, чтобы не замёрзла. Её тёмные ресницы дрожали во сне, губы чуть приоткрылись. Она дышала тихо, размеренно. Спокойно. Он отвёл взгляд в окно аэромобиля. Там, за панорамным стеклом, простиралось ночное небо — глубокое, бездонное, сверкающее бесчисленными звёздами. Яркое, живое, почти не тронутое световым загрязнением столицы. Окна высотных зданий отсвечивали золотом, но их свет был слабым, не мог заглушить величие космоса. Константино смотрел туда, не двигаясь. Он не умел молиться — варанар давно забыли религию. Но если бы умел, то, возможно, молился бы за неё. "Летиция…" Её имя отдалось в его мыслях, тихо, почти бережно. Он не знал, слышала ли она, но её пернатый хвостик чуть шевельнулся во сне. Тепло её тела ощущалось даже сквозь тонкие ткани платья, пока он нес её на руках через темные коридоры виллы. Летиция спала глубоко, доверчиво, её дыхание было ровным, а хвост чуть дрожал во сне, время от времени едва заметно шевелясь. Им она оплела его руку – хвост был тонким, гибким, помогавшим маневрировать. Константино шагал мягко, не торопясь, чувствуя, как её вес прижимается к нему, как она, даже во сне, словно бы чувствовала его присутствие и подстраивалась под него. Световые панели на стенах мягко разгорались, освещая их путь — длинные коридоры, украшенные инкрустированными панелями, золочёными орнаментами и мягкими тканями, глушившими звук шагов. Вилла в ночи дышала тишиной. Он бросил взгляд на её лицо — в полумраке спальни оно казалось ещё мягче, ещё светлее. Кудрявая прядь выбилась из её причёски, упав на щёку, а ресницы дрогнули, когда он чуть сильнее прижал её к себе. Луна. Она была его луной. Светом, сиявшим в тьме, что он видел слишком часто. Её глаза, её голос, её руки, сотворяющие прекрасные вещи. Её смех, согревающий даже холодную, стерильную сталь военного флота. Он видел в ней награду. Но не ту, что можно положить на полку, не медаль за выслугу лет и не титул, который император мог дать за верность. Нет, её существование было самой ценной ценой, самой великой ставкой, самой высокой победой. Она стоила тысячи разрушенных планет. Стоила каждого приказа, данного без колебаний. Стоила всех теней, что следовали за ним, всех пепелищ, оставленных позади. Летиция чуть шевельнулась вновь, склонившись ближе к его груди, будто её что-то тревожило во сне. Константино коротко выдохнул, прикоснулся губами к её виску и уложил её на мягкое ложе, позволяя покрывалу окутать её лёгкое тело. Он задержался, глядя на неё. Ещё мгновение, ещё два. Она вздрогнула во сне, словно её что-то настигло. Константино уже делал шаг в сторону двери, но замер, когда из её губ вырвался короткий, болезненный вскрик. Её тело дёрнулось, крыло, что было сложено за спиной, вдруг нелепо согнулось под её весом, и боль, спрятанная в глубинах воспоминаний, взметнулась, как сорвавшаяся с ветки птица. Летиция резко распахнула глаза. Она задыхалась, губы дрожали. Пальцы сжались в покрывале, и она с трудом подавила новый всхлип. Боль пронзила её, почти такая же, как в тот день, когда охотничий выстрел разорвал её перья, когда алые капли падали на белый снег, когда она осознала, что больше никогда не поднимется в небо, что её полёт — лишь воспоминание. Но она не была одна. Константино оказался рядом в мгновение ока. Тёплые, сильные руки подняли её, будто она ничего не весила, и в следующий миг она уже сидела у него на коленях, прижатая к его груди. Его пальцы скользнули по её спине, ладонь легла на дрожащее крыло, едва касаясь тех мест, где под мягкими, шёлковыми перьями скрывались тонкие, бледные шрамы. Шрамы, которые он знал наизусть. Рваные, грубые. Летиция судорожно вздохнула, уткнувшись лицом в его плечо. Она дрожала. Боль утихала медленно, затаивалась, но не уходила до конца. Её крылья всё ещё подрагивали, реагируя на каждое движение, потоки воздуха. — Тише… — Константино провёл пальцами по её волосам, чувствуя, как мелко вздрагивает её дыхание. — Всё хорошо. Я здесь. Она прерывисто выдохнула, сжимая его рубашку в пальцах, цепляясь, будто боялась, что боль унесёт её обратно в кошмар. Бедная птичка. Маленькая, нежная сирена, которая больше не могла летать. Как жаль. Но в его глазах, в его лице, которое она не видела, не было ни капли сожаления. Её крылья теперь принадлежали только ему. — Тише, тише… — его голос был глубоким, тёплым, с рокочущими нотками, будто далёкий раскат грома перед бурей. Летиция любила этот командный, обволакивающий тон. Глубоко в душе, но она любила подчиняться. Константино держал её крепко, но бережно, поглаживая по спине, пока её крылья подрагивали в лихорадочном беспокойстве. — Всё хорошо. Я здесь. Летиция вздрогнула. — Я не могу раскрыть крыло… — её голос был слабым, чуть дрожащим, полным бессилия. Молящий, панический. Константино нахмурился, скользнув взглядом по её раненому крылу. Боль снова вернулась. Он знал, почему. Резкий перепад температуры, изменения в гравитационном поле планеты, движение аномальных потоков в её атмосфере — всё это влияло на уцелевшие нервные окончания. Микроскопические заряды внутри тканей крыльев, которые когда-то помогали ей чувствовать воздушные течения, теперь давали сбой. В момент, когда на другой стороне планеты сместились термические фронты, когда сквозь космос пронеслась вспышка неизвестной энергии, её тело отреагировало. Он вздохнул, скользя ладонью по её спине. — Мы ведь были у врача, — напомнил он, его губы почти касались её виска. — Можно заменить крыло на протез. Соединить твои нервы с ним, чтобы ты снова могла чувствовать его, двигать. Или нарастить новые перья — но тогда боль останется. Они будут чуть тяжелее. Летиция замерла, но почти сразу покачала головой, уткнувшись лбом в его плечо. — Нет… — её голос был приглушённым, но в нём звучало упрямство. — Я такое не хочу. Это ведь не по-настоящему. Она крепче прижалась к нему, крылья дрожали. — Крылья — моя гордость, — прошептала она. — А оно… будет ложным. Константино молчал. Он знал её слишком хорошо, чтобы продолжать этот разговор. Он просто держал её, позволяя ей утонуть в его тепле, в его силе. Позволяя ей чувствовать, что она всё ещё его звезда. Его луна. Летиция тихо выдохнула, её пальцы бессознательно сжались на ткани его нижней рубашки. — Ты, наверное, сейчас меня осудишь, — прошептала она, не поднимая глаз. — Что я снова держусь за свои дикие корни… Константино чуть качнул головой, взгляд его был задумчивым. Она была права: за годы их брака он не раз пытался приучить её к культуре Империи, к её удобствам, рациональности, к технологиям, что стирали границы между слабостью и силой. Но со временем он бросил эти попытки. Летиция была непреклонна в своей любви к… природе. К старому миру, к его необузданной красоте. Она могла подолгу любоваться заходящим солнцем, расшивать наряды птицами, зверями и змеями, как будто через них разговаривала со своими предками. Она ходила пешком, не желая пользоваться антигравами, и всё ещё встречала рассвет с благоговением, как будто тот нес в себе древнюю магию. Порой это раздражало его — её упрямство, её стремление держаться за то, что, по его мнению, давно стало мифом. В чем была гордость переломанных крыльев? Но он не мог не признавать: в этом было её очарование. И, что более важно, её приверженность своим традициям порой играла ему на руку. — Я ведь твой союзник, Лети, — наконец проговорил он, его голос был мягким, но уверенным. — Не завоеватель. Я хочу как лучше. Он провёл пальцами по её спине, чуть ниже линии крыльев, ощущая, как она отзывается на этот жест. — Я и сам не улучшаю своё тело, — добавил он, и это была правда. Варанары ценили то, что было дано сразу, а не привито искуственно. Правильный кровь и род были важны: это давало им нужные сочетания. Остроты ума, силы тела. — Но крыло ведь не исцелить. За что ты держишься, звездочка? Летиция не ответила. Она просто прижалась к нему сильнее, как будто искала защиты. Константино крепко прижимает её к себе, ощущая, как её дыхание выравнивается у него на груди. Тихий, мерный звук, в котором ещё угадывается слабый след прошедшей боли. Он поднимает голову. Двери на террасу распахнуты, и ночной ветер раздувает полупрозрачные занавески, играя с их легкой тканью, как с потоком воды. Лунный свет серебрит пол мраморной плиткой, а за порогом простирается бескрайнее ночное небо. Без светового загрязнения оно кажется живым — ослепительным, мерцающим. Звёзды рождаются и гаснут, их холодный свет прорезает темноту, отражается в глазах Константино. Он смотрит на них и думает. О тех, кто был раньше. О расе драконов — древних, кто стояли у истока этого мира. Полулегендарных существ, что пожирали целые планеты, звёзды, галактики… и бережно хранили другие. Хтонические титаны, вокруг которых крутились миры, скрученные их силой, их дыханием, их непостижимой волей. Космос помнил их. Где-то в его глубинах всё ещё мерцали их забытые руины, их обломки, их следы. Где-то оставались живыми осколки их рода — слабые, потерявшие ту безграничную мощь, но всё ещё несущие в себе тень тех, что некогда вершили судьбы целых звездных систем. В его крови тоже текло это наследие. Но оно давно было забыто, сведено к мифу. Он опускает взгляд на Летицию, что спит в его объятиях. Та, кто так гордо хранила свою связь с природой. Та, кто восхищалась древними легендами. Та, кто вышивала драконов на своих нарядах. Ирония.
