you're the reason why

      - Умирать надо в Англии, а жить в Греции, - Рик поднимает бокал, раздается звон стекла, - хорошо, приятель, когда это понимаешь едва за тридцать, когда, знаешь, еще не все потеряно… Знаешь, может, неплохо умереть в море… Это романтично… Может, там будут русалки, - он облизывает губы, потому что обнаженные женские тела (даже с рыбьими хвостами) весьма симпатичная картинка для смерти, - я не знаю, приятель, в Греции есть русалки?       Наверное, надо полистать эту книжку с мифами, думает он о потрепанной брошюре, которую притащила Гала от своего дружка грека, но она же на греческом… Он знает не так много слов – здрасьте, до свидания, вино и Киклоп. Последнее – совершенно сюрреалистичное, яркое и образное, которое хочется повторять быстро как заклинание… От этого слова веет чудовищным 67-ым… Греки знали толк в монстрах, и сейчас Рик видит перед собой одного из них. Он снова чокается со своим приятелем – отражением в зеркале – с неумытой мордой, отросшей щетиной, волосами, почти достающими до плеч. В этом нет лоска рок-звезды (да он никогда и не был звездой), он выглядит как долбаный грек, который загулял после долгого морского путешествия, но душой и башкой так и остался в пещере Киклопа… Кто-то из героев перехитрил чудовище, но он забыл кто – Рику далеко до героев, звезд и рока.       Он выпивает вино полностью, и на секунду появляется желание разбить стакан. Рик выдыхает шумно (вспоминает, как дочь малышкой совала пальцы ему в ноздри и смеялась, говоря, что ее сдувает ветер) и, чтобы сосредоточиться, выливает остатки из бутылки в стакан. Может, они могли быть счастливы, иногда думает он, может, надо было остаться в колледже, а не тянуться к звездочкам… Она ведь тоже была типа звездой, и типа пела, и типа считалась красавицей, и типа…       - Так не пойдет, приятель, ты никогда не был Ромео.        Пока на стол и бутылку, и стакан. Рик тянется к пульту, включает телевизор, и рябь на экране говорит о том, что приближается шторм – известно и без прогнозов погоды. На экране среди синих волн Эгейского моря перемещаются маленькие тайфунчики. Рик дергает антенну, но бесполезно – серые полосы скачут по лицу диктора и роговым очкам. Он такой статный, этот грек, - впервые замечает Рик, - он похож на министра или политика, но не на чела, которого интересует высота волн в Эгейском море. Внешность обманчива, да… А сладкие голоса… Как у мисс Гейл… Теперь злость выплескивает громким хлопком о крышку телевизора – прям по башке министру (ведет себя как все эти панки, которых наплыв, которые как тайфунчики сметают все) – и Рик быстро сжимает кулак. Так психовать не в его правилах, но запирать в себе (и так заперт на ебаном острове, прекраснее которого нет ничего на всем свете) и раздражение, и одиночество, а главное – похмелье – уже невозможно.       Рик залпом осушает бокал и, хоть и обещал себе оставаться сегодня максимально чистым, потому что к вечеру придет Гала, все же сдается. Он лучше будет улыбаться дочери, почитает с ней мифы (она не ходит в школу, но болтается с местными ребятами и лучше, гораздо лучше знает язык), а потом они вместе приготовят ужин или сходят в таверну, возьмут мусаку и каких-нибудь лепешек (еще вина, но немного), поиграют на фортепиано, полюбуются мутным морем после шторма… Этти планы такие красочные, что захватывает дух (особенно, когда кончик носа скользит по липкому столу вслед за порошком), что хочется дальше видеть этого приятеля в зеркале... Он ведь симпатичный, славный, малый Рик… Его дочь болтается где-то… Может, на пляже… Передают шторм… Инстинкты гасятся, телевизор замолкает – остается белый шум – и за окном темнеет.       Уже?       Рик еще пытается ухватиться за эту мысль, но бесполезно – теперь их целый поток, и они обрушиваются водопадом, хлопают сотнями ладонями по голове, роятся насекомыми в плечах и шее, подбираясь к мозгу. Он облизывает пересохшие губы, нервно почесывает выемку ключицы, слышит стук собственного сердца – громкий, яростный, быстрый - и вскакивает.       Женский голос – на этом блядском греческом – перебивает белый шум, разносится по комнате, и Рик вырубает ее кнопкой пульта. Так просто, бля, так просто… Он впервые задумывается об этом. Щелчок. Она появляется снова, серая полоска помех пересекает глаза. Щелчок. Пустота. Щелчок. Праздничный марш, репортаж из Афин. Щелчок. Рик погружается в темноту.       Его чувства обострены, сосредоточены и, если бы не грохот собственного сердца, он бы уловил, может, печальные всхлипы душ в подземном царстве Аида (а может, расслышал бы, как тот трахает Персефону). Это похоже на бедлам.       Рик идет за новой бутылкой вина, потому что только выпивка пригвоздит его к месту, не позволит выйти из дома. Клочок сознания говорит, что не стоит валить отсюда в шторм, лучше побегать на месте, поотжиматься, поиграть на фортепиано… В четырех стенах можно сделать слишком много… Поболтать с кем-нибудь… Он возвращается к зеркалу со стаканом, думая о мире по ту сторону… Что их разделяет? Рик долго всматривается в свое отражение, и ему кажется – нет, это совершенно точно, - что оно меняется. Светлые волосы темнеют, становятся более густыми, кучерявятся на концах; глаза, беспокойные и лихорадочные, теперь улыбаются нежно, но полны печали; губы полнеют, и из-под их изгиба мелькает стройный ряд белых зубов; его футболка (в вине и масле от сардин) окрашивается цветами, эскизами райского сада…       - Красивые цветы.       Нет, Рик тот же, этот тот, другой, позади него.       Их отражения почти накладываются друг на друга.       Они почти одно целое сейчас.       Сердце утихает.       Мир замер.       - У меня такой же телевизор, - по шевелению воздуха Рик понимает, что это шаг навстречу, - знаешь, я читал в журнале, что пульты появились в пятидесятых годах… Их сделали для лентяев, которые не могли встать, чтобы переключить канал.       Рик невольно улыбается, прикрывает глаза…       - Тебя здесь нет, - говорит он. – Тебя здесь…       - Я здесь, - отвечает Сид. – Я – здесь.       Его ладонь ложится на плечо, и теперь Рик не выдерживает, хватает его руку, чувствуя такое знакомое тепло, которого не хватало.       - Видишь, - и в его голосе скользит улыбка, - ты же видишь.       - Да, - он еле размыкает губы, но так и не открывает глаз, - да.       - Красивые цветы.       Так можно стоять вечно, думает Рик, можно навечно вернуться в чудовищный 67-ой.       - Дождь еще не начался? – спрашивает Рик и с сожалением убирает руку.       - Нет, только собирается, - Сид берет стакан у него из пальцев и подносит к его же губам, - скоро похолодает.       - Знаешь, люблю здешние ночи… Жара спадает, и… Можно жить, - Рик выдыхает рвано, чтобы не разрыдаться, - или если постоянно выходить в море… Я не знаю, - он поворачивается медленно, будто боится спугнуть Сида, - почему Ник так любит тачки. В них нет души, так ведь? А в море – ветер, тебя несет… Ты… Ты чувствуешь себя свободным.       - Я не свободен, Рик, - он улыбается все также мягко, стеснительно, будто хочет согреть, - присаживайся… Помнишь…       Рик уже плетется к дивану, где лежит пара подушек и старое покрывало ручной вязки, купленное на местном рынке. Ему понравился узор – слишком яркий и вычурный – как их чудовищный 67-ой. Он устало опускается, и Сид оказывается рядом. Можно посмотреть телевизор.       - Я скучал, - говорит Рик, - не представляешь, как и… Все это… Все, что произошло… Ты должен вернуться, понимаешь? Остальные не имеют значения, нет… Все не имеет значения…       - Должен, должен, должен, - Сид перебивает поток слов, - знаешь, родители хотели, чтобы я научился играть на фортепиано…       Рик хмыкает.       - …ненавижу фортепиано, - и снова все тепло этого мира в улыбке, хотя вроде ни о чем хорошем и славном они не болтают. – Не знаю, как ты не устал стучать по клавишам.       - Не знаю, - повторяет Рик эхом, и теперь ему становится смешно, - не знаю, Сид, я… Я от всего, на самом деле устал, - он обводит рукой комнату, пустую, на самом деле, и не обжитую, если бы не брошюрка с мифами на комоде. – Это цикламены, - вспоминает он о цветах и указывает на вазу, - красивые, правда?       - Похожи на колокольчики. Наверное, есть в оранжерее… Знаешь, диковинки с юга, а у тебя – ковром под ногами.       - Не помню, зачем я их нарвал, - Рик шмыгает носом, - о тебе вспоминал, наверное, и, знаешь… Ты же любишь цветы… Я подумал, их почти никогда не было у меня в доме, а ты любишь и… Я скучал, - бессильно повторяет он, - я, знаешь, после нашей встречи…       - О, - Сид вскидывает брови, и эти черные дуги делают его лицо почти девчачьим, - давай не будем об этом. Я просто заблудился, а сейчас… Сейчас нашел, - его рука снова оказывается на плече. – Я ведь тоже думаю о тебе, Рик.       - Правда?       Это вырывается непроизвольно: Рику бы в голову не пришло, что Сид Барретт может о нем думать, что Сид Барретт, в принципе, помнит о существовании Ричарда Райта. Ник все твердил, что они были близки, что Рик должен докопаться о причинах случившегося, что в этом есть и его вина. Он орал на студии в июне 75-го, брызгал слюной, и злость захлестывала его. Роджер тогда просил успокоиться, уговаривал продолжить работу – оставалось немного; Дэвид сидел со своей гитарой, пока наконец не заиграл Interstellar overdrive. Их трахнуло как обухом. Ник извинился сразу.       Может, в последний раз они были так близки именно в этот день.       Сид свел их. Сид снова свел их, скрепил, хотя, казалось, пришлось последним, но это было тем недостающим кусочком, той искрой, той жизненной силой, электрическим током… Слова сыплются в голове Рика, чего почти не бывает, и единственное, что он может выговорить:       - Ты был всем. Ты остаешься всем.       - Преувеличиваешь, - его пальцы нежно треплют плечо. – Не надо, Рик, Роджер отлично справляется.       - Роджер!..       - Он ведь сумел, знаешь, не Дэвид…       - Ты на него в обиде?       Рику вдруг становится стыдно, что они стали близки с Гилмором, будто он заменил ему Сида, будто и правда занял чужое место. По спине ползет холодок, и он сильнее сжимает стакан.       Нет, Сид, не заставляй меня выбирать снова. Я ведь допущу ошибку.       Тогда они не говорили об этом, но если бы Сид сказал, если бы… Рику всегда было тяжело принимать решения, и он предпочитал отсиживаться в уголке, ждать знака, бля, благой вести, чтобы хоть что-то взять под контроль, чтобы разделить эту ответственность, чтобы… Только и Сид не мог ее делить. В те дни он почти ни с кем не разговаривал.       - Это прошло, - его спокойный голос вырывает Рика из потока мыслей. – Наверное, да… Наверное, тогда я был, как ты выразился в обиде, но теперь… Знаешь, так должно было случиться.       - Не с тобой.       - Нет, Рик, ни с кем из вас.       Сид поднимается с дивана, бродит по комнате, осматривает ее. От старых хозяев в доме осталось несколько акварелей – море да лодки – обои в мелкий цветочек, выбеленный комод и огромный обеденный стол, на котором и стоит телевизор. Они даже не покрасили пол с Джульет, хотя хотели освежить обстановку… Глупо, наверное, все гниет и разваливается.       - Я влюбился, - говорит Рик.       - Поздравляю, - Сид разглядывает нарисованные волны. – Я знаю, как ты можешь сходить с ума, - его пальцы касаются тонкой рамы, - это кипарис… Удивительно, - он оборачивается к Рику. – Сообщишь мне еще что-то важное?       - Да нет…       - Скоро шторм, - замечает Сид, - совсем темно.       - Я не закрыл окно на втором этаже, но в целом…       В целом, Рик боится, что Сид исчезнет, едва тот выйдет из комнаты. Ему плевать, пусть затопит хоть весь дом, лишь бы продлить этот момент, лишь бы увидеть в нем того человека, которого он знал много лет назад – много-много лет назад, – которого бы сегодня не узнал никогда.       - Эй, - Сид садится на пол, а затем ложится и устраивается на боку, - иди сюда.       Рик не понимает, чего он хочет, но подчиняется: это всяко лучше, чем думать о лысом мужчине, который любит цветной телевизор и свиные отбивные. Больше всего он боялся тогда посмотреть ему в глаза и не увидеть человека… Больше всего Рик боялся темноты.       Он поворачивается к нему медленно, и они замирают друг напротив друга. Его глаза – живые.       - Я никогда не переставал думать о тебе, - из груди Рика разносится свистящий хрип, почти всхлип, - мне хотелось, чтобы ты видел, чтобы ты знал… Знаешь, каждый концерт, каждое… Я слушаю этот альбом и ни одной твоей песни… Я, - он проводит рукой по лицу, - я боюсь услышать.       - Голоса в моей голове? – Сид понижает интонацию. – Рик, не думай об этом, вот и все. Помнишь, - он прикрывает веки, и они чуть подведены, почти незаметно, - помнишь нашу поездку в Америку? - уголки губ дрожат. – Ты так хотел попробовать Биг мак.       - Я уже и забыл, - Рик смеется.       - Отнял у меня молочный коктейль, у Роджера – кетчуп. Тебе… Тебе это так нравилось… Ты знаешь, я тогда смотрел на тебя, - теперь его глаза открыты, - и думал, как мне повезло оказаться рядом с такими парнями.       - Ты так не думал, - Рик качает головой.       - Думал, - абсолютно серьезно отвечает Сид. – Я не думал ни о концертах, ни о шоу, ни о новых песнях, я думал… Я думал, что можно еще немного подурачиться, понимаешь? Я думал, что нам никто не может помешать.       Он замолкает резко.       Между ними возникает напряжение. Откровенностью платят за откровенность, верно? Только слова у Рика закончились: он все сказал в альбоме, он не помнит гребаный кетчуп и молочный коктейль. Может, этого вовсе не было… Может, не было Сида Барретта? Может, не станет сейчас? Эта мысль отзывается страхом.       - Давай еще поговорим, - просит Рик, - тебе ведь не надо спешить.       - Я люблю смотреть вечернюю телевикторину, - говорит он. – Знаешь, я беру две отбивные, обжариваю их с чесноком… Мне подсказали в одном пабе… Я сажусь перед телевизором… Добавляю немного горошка…       - Свежего?       - Нет, замороженного, но у матери в саду бывает свежий. Знаешь, ей бы заняться садом… Я люблю выходить к розам, и, когда я в настроении, я хочу увидеть гораздо больше, чем розы.       - Эбби Роуд увидеть снова не хочешь? – тупая шутка вырывается непроизвольно.       - Не хочу, - Сид улыбается, - больше нет.       И снова – молчание, снова поиск слов, которые так и не появились в голове Рика. Их никогда не было много, никогда… Он никогда бы не мог пожелать видеть его здесь, он мог только повторять свое – я скучаю, Сид, я так скучаю, я…       - Когда соберешься, можешь взять цветы, - говорит Рик вместо этого, - если захочешь, я нарву еще.       - Я думаю, им не понравится наш климат, - Сид будто смущён, - это не всем подходит.       - Переезжай сюда. Как видишь, телевизор есть.       - Здесь все на греческом.       - Сид…       Не остается ни одной причины, самой надуманной и эфемерной, чтобы застыть здесь, чтобы остаться на этих пыльных некрашеных досках, чтобы посмотреть прогноз погоды или афинский праздник, чтобы выпить вина или купить молочный коктейль в таверне.       В Америке Рик помнил (когда был не очень пьян) другое – пустой взгляд, споры о деньгах и единственный аккорд на концерте; он помнил тень на сцене; он помнил только взаимные претензии… Если они и были счастливы, если…       - У нас были места рядом в самолете, - говорит вдруг Рик, - ты сидел у иллюминатора, ты так… Я подумал, что ты так смотрел… Я хотел тебе тогда сказать – останься с нами, останься в этом долбанном самолете, но не… - он выдыхает, - не будь вне, понимаешь? Только ты был где угодно, ты был не с нами… И у меня кишки перевернулись, потому что тебя отрывало… И я… Я должен был, наверное, дать руку, я… Нет, мы все…       - Я напускал слюни тебе на плечо во сне, - смеется Сид, - и ты назвал меня пиздюком и обнял.       - Я этого не помню.       - Был слишком занят своими кишками.       Теперь Рику не хочется смеяться: все перемешивается в голове, и он не знает, чему – кому – верить… Они все еще лежат на полу, все еще… Нет ни одного слова, чтобы оставить его здесь, как и нет слов, чтобы прогнать. Рику остается закрыть глаза и выдохнуть. Он привык запирать в себе многое, сидеть в коконе и не принимать решений. Когда-нибудь правда всплывет. Быть может, он спросит про кетчуп у Роджера или Дэвида, чтобы убедиться – это была всего лишь игра воображения, это всего лишь… Сид сидит и смотрит «Доктора Кто», ест свиные отбивные, поливает материнские розы, рисует картины. Сид вне. Снова – вне.       - Останься, - все же просит Рик, потому что хрупкая надежда на чудо остается, - останься со мной, ты… Ты та причина, почему я все еще там, почему я здесь, почему мы как-то склеиваем… Ты причина, потому что…       Ладонь Сида теплая, с мозолями от гитары, ложится на щеку.       - Я здесь, - другая рука на груди Рика, в области сердца, - я всегда здесь, Рик. Знаешь, это лучшее место, чтобы жить, это – лучшее.       - Я боюсь открывать глаза.       - Не бойся, я не исчезну.       Рик снова подчиняется и правда видит его перед собой… Сердце замедляет ход, кожа остывает, и мысли спотыкаются в голове. Скоро – пройдет. Скоро… Еще немного… Он вытирает нос тыльной стороной, жмурится недолго, а когда открывает глаза, замечает несколько пятнышек крови на коже. Теперь он с остервенением трет свое лицо, пытаясь вернуться в эту реальность, пытаясь ворваться… Пульт, ебаный пульт, который не позволяет оказаться в пустоте.       Рик находит его на полу рядом и включает телевизор. Как там шторм? Как – там… Такого не бывает… Не от этого дерьма, не от вина… Это, бля, не была галлюцинация, он был здесь, и первая мысль – позвонить, потому что домашний телефон Сида отпечатался в голове, потому что…       Он хочет и поток мыслей, и быстроту движений, и принятие (блядь!) решений, но только медленно поднимается с пола, потому что голова кружится, и из-под прищуренных от боли век виднеется пыльная солнечная комната. Шторм прошел. Хотя ни в чем нельзя быть уверенным.       - Ты опять уснул у телевизора, - раздраженный голос дочери разрывает тишину, - я не могла тебя разбудить.       - Что?       - Ты проспал целую вечность, - она топает ногой в белом гольфе и оранжевой сандале, - хотя обещал, что мы приготовим мусаку и поиграем на синтезаторе.       - Я… Да, хорошо, - Рик облизывает губы, - прости, ко мне заходил друг и…       - Па-а-п… - тянет она, - какой друг?       - Я…       - Сегодня воскресенье. Вчера обещали шторм, и утром ты сказал, что у тебя болит голова, но после обеда, когда все пройдет, когда… - его малышка чуть не захлебывается в гневе и слезах. – Ты обещал, что мы зайдем за Марко.       - Обязательно, - он устало опускается на пол, - обязательно, только выпью аспирин. Я… Видишь, давление высокое, - он показывает ей на свой нос, - даже кровь пошла.       На мгновение в глазах дочери отражается ужас, и она бросается к нему со своим носовым платком, плюет на него и вытирает бережно подсохшие струйки крови. Надо же, как он много успел наобещать… Сам уже не помнит.       - Собирайся, - говорит Рик, - и я сам приведу себя в порядок. На обед в таверну? Едва ли в него что-то влезет, кроме бокала вина, голова – чугунная.       - С одним условием: ты не станешь отбирать мой кетчуп, если я захочу картошки. Рик кивает. Аспирин лучше запить вином.