Не передать словами

      Не передать словами, что почувствовал он, когда услышал те самые два слова от Микаэля: «Она мертва».       Когда они впятером оказались в Снежной долине, их захлестнуло неуместное чувство восторга и радости от того, что все они выбрались живыми из той бойни. В тот момент, когда на землю спустились ангелы и ангелицы, собирающиеся их казнить за исполнение долга, каждый из астрейцев подумал, что это конец.       Но конец не пришёл. Пришла тишина. Та самая, вязкая, ледяная – как между двумя вдохами, когда сердце ещё не знает, будет ли следующее биение.Рафаил стоял, не чувствуя ни рук, ни лица. Всё, что было им пережито, потеряло смысл перед этими двумя словами. Она мертва. Как удар, от которого мир теряет контуры: звук, свет, дыхание – всё проваливается в бездну.       Так долго Микаэль пытался её спасти. Лучший врач сидел над её телом на коленях несколько часов, стараясь вдохнуть жизнь, однако пустота внутри её говорила без слов. Осталась лишь пустая оболочка. Душа же ушла глубоко-глубоко в яму, как и было условлено при её рождении.       На всё Рафаилу было наплевать в те мгновенья. На слепоту, которую он недавно обрёл, на холод, пожирающий его, одетого в лёгкую одежду, и больше не контролирующего температуру тела из-за потерянных во время битвы сил. Ему было всё равно, что за его скорбью наблюдают Фелония, Давид, Микаэль и Кассиэль. Было всё равно, что они подумают о нём, созданным непорочным и светлым.       Когда Рафаил положил её голову себе на колени и нежным движением раскрыл глаза, чтобы позволить Микаэлю заглянуть в её последние секунды жизни, остальные замерли рядом.       Резкий выдох архангела всё сказал сам за себя. Ему не нужно было произносить имя Сомнуса, ведь все и так уже догадались, кто убил Одри.       Микаэль рассказал, что тот отравил её до начала битвы, чтобы все астрейцы увидели её и продолжили сражаться за небеса. За систему, которая их всех сейчас и загнала в Снежную долину, где теперь они скорбят по полюбившемуся им человеку и размышляют над тем, что делать дальше.       Рафаил не знал. Ему хотелось умереть, исчезнуть. Чтобы его больше не существовало, чтобы не чувствовать.       В какой-то момент к нему в голову даже закралась крамольная, но такая приятная мысль, что лучше бы он умер в ту секунду, когда решил защитить астрейцев. Что лучше потерять жизнь, чем чувствовать всё это сейчас. Чем смотреть сейчас на Одри и не видеть.       Затем ребята незаметно и тихо покинули их. Рафаил обнимал её и шептал в макушку те слова, что ей предназначались, но которые она никогда не услышит. Признание, извинение, прощание.       Слёзы застыли на его щеках ледышками, как ранее застыло её сердце и кровь. Кровь в венах и кровь, пролившаяся после приёма яда. Потёкшая по щекам – из глаз, подбородку – изо рта, носогубной складке – из носа.       Рафаил стёр все дорожки, а потом постарался очистить её до конца от яда остатками света.       Он не знал, сколько прошло времени – было трудно его ощущать, не различая ни света, ни темноты – когда вернулись астрейцы, а с ними и Бруно. Рафаил почувствовал их энергию, почувствовал, что четвёрка идёт так, будто что-то несёт. Медленно, с каким-то обречённым чувством, он поднял любовь всей своей жизни на руки и побрёл к ангелу, демонам и демонице.       Сейчас они её похоронят, и всё кончится.       Но конца не было.       Улёгшись с нею в один гроб, Рафаил не ощутил облегчения. Только тоску и желание покончить с собой немедленно, лишь бы перестать страдать.       ***       Не передать словами, что почувствовал он, когда узнал её. Когда вошёл в тронный зал Шепфамалума на аудиенцию и услышал её короткий всхлип. Наверно, увидела раны, оставленные Вики, подумалось ему. Хотелось подойти к ней и обнять, чтобы показать, что всё в порядке, что всё теперь хорошо, когда она здесь. Ведь...       Это его Одри. Она стояла так близко и в то же время была так далека от него.       Если раньше от неё не веяло никакой энергией, только еле-еле ощутимый свет души, то сейчас всё выглядело так: гигантский зловещий сгусток чистой тьмы, а рядом – небольшое тёмно-серое пятнышко.       Чернь и гниль Шепфамалума подарили ей бессмертие, но затмили ту самую настоящую её часть.       И теперь Рафаилу почему-то сложно сказать, правильно ли они поступили.       Он обещал ей, что проживёт с нею на земле прекрасную жизнь. Что они исследуют весь её мир, и она покажет ему столько чудес, на которые способны лишь люди. Что останется с нею до последних мгновений её жизни.       Он обещал ей, что когда она погибнет в глубокой старости, отправиться в рай, и там он её встретит. Что они исследуют весь его мир, и он покажет ей столько всего, что есть только там, где существует лишь спокойствие и монотонность. Что останется с нею до конца вечности, до конца своей и её души.       Одри умерла в одиночестве на холодном асфальте в разгар начинающегося апокалипсиса. Её отравили, а он и не заметил в последнюю их встречу. Рафаил наивно полагал, что убив Фурия, он спас и уберёг Одри от других напастей.       Как он не почувствовал, что она медленно умирает?       Почему не вышел из ямы раньше, чтобы успеть до того, как Сомнус её отравил?       Почему не сказал бежать прочь, как только она передаст книгу Апокалипсиса?       Он не видел, но чувствовал: глаза Одри его обвиняют, задают эти самые вопросы, на которые у него нет ответа.       Зачем он обрёк её на такие страдания?       Потому что любил, потому что хотел, чтобы она была навечно рядом с ним.       Но стоит ли его эгоизм криков, боли и страха, уже плотно засевших в ней вместе с тьмой Шепфамалума?       Стоит ли эта радость от понимания, что она прямо сейчас дышит её же страданий?       У него не было ответа.       Он пытался сказать хоть что-то, несмотря на то, что они находятся рядом с Шепфамалумом, но слова застревали в горле. Если бы Рафаил в тот момент мог увидеть, как её взгляд скользнул по нему, он бы сказал, что в этом взгляде не было практически ничего человеческого, практически ничего того, что он когда-то любил. Лишь отголоски прежней нежности, затопленные густым, тягучим мраком, в котором не отражалось ни одно небесное пламя.       Шепфамалум выжег в ней это.       Всё, что он когда-то знал, всё, ради чего жил, теперь стало чужим, как будто кто-то надел её лицо, не имея права на её душу. Она стояла перед ним, живая, и в то же время мёртвая, как неумолимый ответ на все его молитвы.       «Если бы ты знала», – хотел сказать он, – «что я бы разрушил небеса ради тебя. Отдал бы всю вечность, лишь бы вернуть тебя, прежнюю, хотя бы на миг».       Рафаил опустил голову. В груди что-то треснуло. Не сердце, нет, оно умерло тогда, в Снежной долине, рядом с её телом. Треснула вера. И, может быть, это и есть вечность, к которой стремятся все на небесах, – когда любимая стоит перед тобой, а ты уже не способен различить, кто из вас умер первым.