Не оживет, если не умрет [15:36]

Вспышка. Сергей стоит на ветреном мартовском кладбище. Любимые изношенные кроссовки насквозь промокли, пока он добрался до этой дальней аллеи. Солнце ослепительно светит сквозь голые пока ветви берез, пляшет на островках снега и в грязных лужах. Разумовскому хочется, чтобы на небе были тучи, чтобы всегда теперь были тучи, чтобы шел снег и дождь. Чтобы февраль не заканчивался. Потому что он не имел право закончиться и передать власть солнечному марту, а за ним и вовсе — напоенным ароматами зелени весне и лету. Февраль отнял у него Олега и просто ушёл, как будто не сделал ничего примечательного… Разумовский трет красные воспаленные глаза. Секретарша и ассистентка уже шепчутся между собой, что шеф подсел на стимуляторы, он слышал краем уха. А он не подсел, он лишился. Разумовский касается ледяной черной плиты с тонкой корочкой подтаявшего льда на ней. Смахивает березовые сережки, успевшие покрыть свежую надгробную плиту. С плиты улыбается Олег, восемнадцатилетний, бритый, в свежем камуфляже. «Мультик». Так он его назвал. От американского названия какого-то. Мультик… Разумовский жалко всхлипывает. Вспышка. Он медленно раскачивается на стуле посреди палаты, зажатый со всех сторон грубой, жесткой тканью смирительной рубашки. Он раскачивается, просто потому что так проще думать. Слишком много мыслей и образов в голове требуют хоть как-то компенсировать их движением, иначе, кажется, его просто разорвет изнутри. К счастью, это хотя бы Вениамин Самуилович не запрещает. Он тоже здесь, расхаживает перед ним от одной стены палаты к другой, некоторое время покачиваясь на мысках в начале и в конце маршрута. Говорит медленно и с расстановкой. Его слова аккуратно отодвигают рыжие волосы на макушке, протирают кожу спиртовой салфеткой и очень деликатно и вежливо ввинчивают туда гвозди. Один за другим. — Понимаете ли, Сергей Викторович, первая заповедь психического здоровья, если позволите мне выразиться столь клерикально, — признание собственной проблемы… Разумовский отвечает устало, опустив голову и завесившись тусклыми, отросшими в больнице волосами: — Но ведь я все признал… Олег… мертв. То, что я видел, было моей галлюцинацией… альтернативной личностью… Это все болезнь… Рубинштейн перебивает его строгим отцовским тоном: — Не лукавьте с самим собой, не надо. Что если мы проведем с вами один мысленный эксперимент? Представьте, что кто-то из санитаров передаёт вам, — секретно от меня, разумеется, — записку. А в записке сказано… Вениамин Самуилович поправляет на носу очки и действительно разворачивает перед лицом Сергея записку. Она маленькая, мятая, с корявыми печатными буквами черным маркером: «Серый, будь готов. Завтра ночью в 2:00 я вытащу тебя отсюда. Олег» На глаза Разумовского, как он не крепится, наворачиваются злые слезы. Он дёргается, пытаясь вытереть их, предательски сбегающих по щекам, но смирительная рубашка держит крепко. Рубинштейн успокаивающе похлопывает его по плечу и вытирает слезы своей ладонью, теплой и шершавой. Сергея передергивает. — Ну, вот видите. Вы готовы поверить снова, появись только грамм надежды. Разумовский отрицательно мотает головой, понимая, что если заговорит громко — голос сломается. Шепчет упрямо: — Нет, я все запомнил, доктор, я теперь чётко понимаю, где реальность, а где фантазии. Просто вы напомнили… Рубинштейн, нагибается к нему, чтобы его холодные за аквариумными стеклами глаза стали вровень с глазами Сергея: — А я все-таки настаиваю, Сергей Викторович, что вы лукавите. Дополнительный комплекс процедур вам точно не помешает. Мы с вами должны добиться точной, железно-бетонной реакции отрицания при любом откате к острой фазе болезни. Вспышка. Сергей сидит на колченогой облезшей табуретке, суматошно сидит, чуть покачиваясь вперед-назад. Табуретка стукает по рассохшемуся полу веранды, тот скрипит, и в ответ тихонько звенит стекло в трюмо в соседней комнате. Эти звуки напоминают Олегу далёкое детство, когда он жил с дедом и бабушкой на этой даче и слушал, как каждый раз, когда что-то двигалось на веранде, весь дом наполнялся деревянными скрипами и стеклянным звоном. Звуки дома умиротворяют, а вот Серый — нет. Сидит, занавесившись спутанными грязными волосами, и молчит. «Лихо одноглазое», — с нежностью думает Олег. Лихо у него и впрямь почти одноглазое, вся левая часть лица Сергея в ссадинах и швах, глаз заплыл и поблескивает из складок кожи красноватым белком с лопнувшими сосудами. Олег осторожно машет рукой перед лицом Сережи, садится перед ним на корточки, стараясь не напугать. Гражданские после шумных операций вообще частенько чудят, а этот конкретный гражданский, год пролежавший в ПНИ… Нда… — Серый! Водички хочешь? Табуретка стукает об пол последний раз и прекращает качаться. На веранде наступает тишина. Олег, радуясь хоть какой-то реакции, выуживает из рюкзака литровку, отвинчивает ей голову и протягивает Разумовскому. Тот не двигается. Из-за волос даже не видно — смотрит или нет. Олег осторожно, словно шторку в плацкарте, отодвигает тускло-рыжие лохмы. Все-таки смотрит, очень напряженно смотрит. Как на билеты первой сессии. И не сопротивляется. Олег ещё раз протягивает ему бутылку. — Ну, выпей. Небось после таблеток отходосы начались? Разумовский, не глядя на бутылку, хватает ее из рук Олега, впивается разбитыми губами в горлышко. Выпивает больше половины. Обратно не отдаёт, сжимая пластик в облезших пальцах. И вдруг говорит хрипло и напряженно: — Я тебе не верю, — и продолжает яростно, словно боясь, что его остановят: — Второй раз я не поведусь. На что ты вообще рассчитывал?! Олег слегка выпадает. Из слов Грома он уже понял, что год назад разговаривал в больничке не с Разумовским, а с его второй личностью — откуда бы она ни взялась. Но о чём сейчас говорит Серый, он решительно не понимает. — На что ты не поведёшься? — уточняет осторожно. — Неужели ты не понимаешь, что делаешь только хуже?! — кричит вдруг, чуть не плача, Разумовский. — Мы могли бы вылечиться, вернуться в нормальную жизнь! А ты… — Я не мог оставить тебя в больнице, тебя же там в овоща превратили… — тихо замечает Олег, стараясь говорить спокойно и убедительно. — И Гром там тебя в любой момент мог в котлету превратить, сам видишь… Разумовский касается швов на лице, словно только что вспомнил об их существовании. Недоуменно смотрит на свои пальцы. — Интересно, почему у тебя их нет… — безнадежно бормочет он себе под нос, — хотя с учётом того, что у тебя лицо другое, что за глупости я спрашиваю… До Олега начинает доходить. Кажется, Серый принимает его за эту его… Птицу, так, кажется, называл его Гром. — Слушай, Серый, я — это я, Олег Волков… Он не успевает договорить, как его прерывает громкий, со всхлипами, истерический смех. Разумовский смеется, обхватив себя руками за плечи: — Знаешь, сколько раз я уже это слышал?! Олега пугает этот внезапный всплеск энергии. Он немного умеет помогать дышать при паничке, а ещё может по щекам отхлестать — другим методам борьбы с истериками его в отряде не учили… Дышать Разумовский пока, вроде, и сам дышит, даже больно активно, а по щекам… всегда успеется. Олег крепко хватает разбушевавшегося друга за плечи, фиксирует на месте, смотрит в глаза. — Ну, чем тебе доказать, что я это я? Хочешь, по-арабски тебя трехэтажным обложу? Таких знаний в твоей гениальной башке, я надеюсь, нет? — Разумовский медленно перестает хохотать и только изредка икает, обвиснув тряпичной куклой в руках Олега. — Или хочешь я руку себе порежу? На кровь посмотришь, что она тёплая и живая. Я в кино видел, это помогает. Хотя, пожалуй, звучит глупо… — Разумовский смотрит сквозь него, и непонятно, слышит ли вообще. — Или документы тебе свои могу показать. Они засекреченные, конечно, но сейчас один хрен, что уж… Там и про инсценировку смерти есть, и про то, как я последние два года провёл. Разумовский поднимает на него глаза и морщит переносицу. Кажется, начал наконец слушать. Олегу приходит в голову еще один мув, даже более гениальный: — Или знаешь что? Я сейчас одноразовую симку подрублю, и ты в свой родной интернет заглянешь. Там, наверняка, моим ебальником все новостные паблики сейчас забиты! Не могли же все они меня вместо тебя видеть? Олег самодовольно ухмыляется и ждет реакции. Разумовский еще несколько раз моргает, думая, а потом осторожно кивает. Шепчет: — Давай попробуем. И по щекам у него сразу же ползут две слезы. Он быстро вытирает их, пряча от Олега лицо.