Вместо неё

      Томас побрёл по знакомой ему и никому больше тропе. Это был декабрь, самое его начало. Месяцы летели, а тропы смазывались, делая жизнь бесцветной. Краски слезали со дней с тех пор, как Меган выскользнула из его рук. Она была украденной Персефоной О’Фаррела. Чёртов лагерь Ричарда Рауша отобрал её у него, перед этим проведя сладкой конфетой прямо перед его носом. Томасу ничего не приносило удовольствия. Совсем ничего. Он шёл по бессмысленной дороге, ведущей из главного крыла Северной тюрьмы и из раза в раз натыкался на эти тяжёлые железные ворота, залитые белым солнцем. Он злился на ворота. Он хотел, чтобы он выходил из тюрьмы не один — вместе с его любимой Меган.       Томас О’Фаррел был человеком, чей чин рос вне зависимости от мировой ситуации и чужой продуктивности. Он верно исполнял свой долг, и его рука всегда была пугающе холодной. Его лишили любимой женщины, а он каждый день лишает одного и того же человека жизни. Взгляните на него.       Казнь, наказание или же пытка.       Джеймс не называл ни одного из перечисленных слов вслух, потому что он был слишком мрачен. Какое счастье, что Северная Тюрьма поймала его. И какая удача, что именно Томас стал его личным палачом. Поверьте, Томас совсем не разворачивал удачу в сторону, нет-нет-нет… Всё это — чистое везение. А у Джеймса как раз бьёт час ежедневной смерти, так что зарядит-ка Томас свой безупречный пистолет. Время ужина. Бэнг. Джеймс будет жрать порох.       Томас отворил дверь тюремной камеры и позвал толстяка Джима выйти из железного плена кратким кивком головы. Зачем тратить слова на бывшего мужчину Меган, верно? Джеймс и так прекрасно понимает.       Он повязал его, крепко зафиксировал его сильные руки за спиной. Он повёл его за собой по самой избитой в этом мире дороге. Дорога эта была даже лучше, чем путь из тюрьмы домой, помеченный голубыми звёздами.       — Как настроение, Браун? — бросил О’Фаррел сухо, щёлкая пистолетом. — Нормально, — Джеймс угрюмо сдул со лба чёлку.       — Весь взмокший… — отметил Томас, обнажив ровные белые зубы. — Принимай свою любимую позицию. Будем стреляться. Ничего личного, это для отчётности.       — А как же. Ничего личного.       — Хочешь, чтобы мои действия обзавелись личностью?       — У Вас есть персональный мотив. Не врите ни себе, ни мне, — тупо уставившись в одну точку, сказал Джеймс. Он упал на стул, заставив его закряхтеть. — Стреляйте уже. Убивайте.       — Виском ко мне, Браун.       — Стреляйте.       — А ты из смелых.       — Стреляйте!       У Джеймса был слишком честный взгляд для этих стен. О-о-о, это была полная противоположность Меган, глаза которой всегда были равнодушны. Томас даже порой сомневался: а любила ли она его? Эта хорошенькая дура в чепчике, чьё бельё всегда несексуально выцветшее и всегда обхватывало её мягкий живот?       Томас был зол на собственное возбуждение. Мысли о ней делали его твёрдым. Они дразнили его. Он хотел отобрать то, что по праву принадлежало ему.       Верните ему Меган. Верните. Она давала ему лёгкий секс в обмен за день без казнь. Взгляд во взгляд, сердцем по сердцу. Горячий член — и прямо во влажное, заросшее курчавыми рыжими волосами лоно.       О’Фаррел пропустил воздух сквозь ноздри, поправив на бёдрах кожаный ремень с увесистой бляхой.       Джеймс ведь тоже спал с ней. Там, в какой-нибудь вонючей палатке, в спальном мешке или — по-быстрому — в кустике. Непозволительно. В тюремной камере и то было комфортнее. Томас не ленился притащить к её широкой заднице матрас, терпя посторонние взгляды на себе. Он целовал её, когда страстно любил. Верните ему это. Сейчас же.       — Проверьте патроны, — посоветовал Джеймс монотонно, прислонившись лбом к пистолету.       О нет, милый Джимми, не так. Смерть должна быть поучающей. Меган поняла свой урок, а ты, тупой американский герой, так ничего и не понял.       — Открой рот, — скомандовал Томас холодно.       Его голос прогремел, как железо, по которому команда Ричарда бьёт во время активного штурма.       Джеймс был покорным мальчиком. Он открыл.       Долго не думая, Томас просунул ствол пистолета ему в глотку, заставив подавиться. Браун чисто инстинктивно глотал слюни и захлёбывался. Ему было тяжело. Ничего страшного — Томасу было ещё тяжелее.       — С… стрел…яй уже, — он еле смыкал губы. Позорно мычал. Томас прочитал просьбу по губам и просунул пистолет глубже.       — Ты сможешь, — прошептал О’Фаррел ему в потный лоб, — давай, смелее, малыш.       — Н… Не…       — Давай.       Томас сделал резкое движение вперёд, и Джеймс, казалось, был на грани, чтобы не съесть пистолет вместе с порохом. Да что там, вместе с Томасовской желчью.       На добрых, светло-карих глазах Джеймса проступили слёзы, такие же чистые, как он сам. От этого вида Томас почувствовал нечто странное. Картинка с Джеймсом, который давится чёрным металлические стволом, была лучше чем картинка с Меган, хлебавшей из озера воду в одном нижнем белье.       Томас широко улыбнулся.       Джеймс издал мокрый звук, предвещающий рвоту.       Толчок. Кашель. Желтеющие слюни.       Томас понял, что этот краснеющий, синеющий придурок задыхается. Пусть будет так. Да будет так. Умри от удушья, падаль.       Томас улыбнулся шире.       Джеймс взглянул на него мокрыми глазами, заплывшими серым туманом. Томас выглядел, как его самый большой детский кошмар. Человек, который делает людям больно, но при этом чувствует себя до невозможного счастливым.       Томас вытащил пистолет и брезгливо вытер его о небритую щеку Джеймса. Джеймса — следом — стошнило прямо ему на ботинки.       — Ты специально?! — Томас зарядил кольт и шмальнул ему в голову.       Бах!       Отвратительно.       Джеймс резко дёрнулся, плеснул кровью и упал на железный пол с громким стуком мяса о чью-то бурляющую злость.       Пятно расплывалось. И достигало блестящих ботинок Томаса. Джеймс, увы, был ещё жив.       — Отвратительно, — сказал вслух О’Фаррел.       Он выстрелил ещё раз. Прямо в темя, что горело мишенью. Прямо в яблочко.       Джеймс упал лицом в пол, прохрипел гадость. Даже в его хрипах слышался гадкий, грязный Техасский акцент. Чёртова свинья.       Томас спрятал пистолет под верх денимовой униформы.       До завтра, Браун. До завтра.       На следующий день история повторилась. Джеймс, теребя ладони как всратый жирный школьник, приплёлся на казнь, и его добрые карие глаза бегали. От угла к углу, от стены к стене.       — Привет, как дела? — Томас вытащил пистолет, отполированный от прошлых утех. — Хочешь поговорить?       Бедняга покачал головой.       — Не хочешь? — лицо Томас сделалось мрачным.       Джеймс вздрогнул.       — А может лучш…       — Внятнее. Не слышу, — перебил он.       — Мне… Мне кажется, Вы нарушаете правила тюрьмы! — выпалил Браун, вытащив некую бумажку из кармана комбинезона. — Я поинтересовался своим положением. Вы превышаете полномочия, сэр.       — Ты сделал что?       Томас быстро сократил расстояние между ними и изъял мятый лист. Его тёмные глаза быстро пробежались по дрожащим буквам зигзагами. Словно ребёнок крошащимися мелками повторял буквы за взрослыми. Этот пень даже переписать закон нормально не смог.       — Ну и что это такое? — Томас шлёпнул Джеймса по щеке свёрнутым листком бумаги, нахмурив брови. — Это ты писал? Ты? Что за дичь?       — Я н-не умею читать, сэр, простите!       — Ага, а писать?       — Выходит, что тоже не умею! — выдал тот громко, раскрасневшись. — Простите… — прошептал он после.       — Почему ты неграмотный?       Джеймс пожал плечами.       — Дислексик? — взгляд Томаса слегка смягчился.       Джеймс снова пожал плечами, опустив взгляд на свои пыльные ботинки.       — Дислексик, — сказал Томас самому себе и зачем-то погладил Брауна по голове.       Противостояние чувств. Жалость к человеку и такое сильное желание его замучить.       — Ты любил её, а, Браун? — спросил Томас шёпотом, наклонившись к уху Джеймса.       — Кого? — опешил тот. — Вы говорите про Меган?       — Про Меган, конечно же. Про кого же ещё.       — Да, любил.       — Любишь и по сей день?       Джеймс вылупился на Томаса, выглядя тупее чем американский подросток, который думал, что хитчхайкинг это безопасно. Что в мире нет опасных дядь, которые делают тонким звонким мальчишкам больно.       Благо, Джеймс Роберт Браун не был тонким звонким мальчишкой. Он был мужчиной — крепким, волосатым, с выступающим животом. Но его до верие, но его человеческая тупость…       Томас знал, что пройдёт ещё несколько недель или месяцев, и он станет личным кошмаром Джеймса.       Его личным грязным-грязным кошмаром.