Врата Истара

Она зашла в одну из дверей в длинной светлой анфиладе комнат. В ней оказался Король-Жрец, пожелавший же, чтоб звала она его непременно его братом, и старым его именем – Александром. Он стоял на коленях пред алтарëм, протянув руки к горящим у молитвенника свечам; и широкие полы и рукава белых жреческих одежд спускались тяжелыми складками до самой земли, расходились мягкими волнами, будто первый снег или заповедные молочные реки... Он молился. Пристыженная, Крисания поспешила уйти, замешкалась, засуетилась на одном месте, а тут ещё эта тяжëлая кованная дверь, что намертво захлопнулась от малейшего сквозняка... – Я... Я прошу меня простить!.. – Не извиняйся! Так было угодно нашему Богу! Он лишь хотел тебе так доказать, что помыслы мои чисты, – он поднялся с колен, обратив свой ласковый взор ей, а она только и могла, что смотреть на движенья складок белых его одежд, и чувствовать себя словно путник в горах, в миг, когда на него надвигаются величественные и неминуемые потоки снежной лавины. – Что же тебя привело сюда? – Я... Я искала выход к саду. – Пойдём, я проведу тебя. У нас здесь играют ягнёнок и львёнок вдвоём. Это чудо Света нужно увидеть своими глазами! *** Зрелище и правда удивительное: двое звериных детей, один из которых должен быть охотником, а второй жертвой, мирно играли вдвоём на водопое у маленькой запруды. И вправду творенья божьи... Крисании даже было позволено взлохматить им маленькие пушистые спины. От их ответной ласки ей становится тяжело на душе. – Наш Бог велел любить. Он протягивает руку ей – не ладонью вниз, не к ней, как к неразумной, невольной, слепой, а ей – равной. Он протягивает руку открытой ладонью верх. – И разве могу я стыдится своей любви к нему? – Но разве может быть Любовью тот, кто создал зло? – Наш Бог и вправду создал зло. Как и добро. Но лишь затем, чтоб дать нам право выбора, – он согласился, и провёл ладонью пред ними; – Чтоб каждый мог по своей воле и сердцу придти к Нему. Крисания замерла, заглядевшись на очерченную в воздухе дугу. – Я чувствую, твою душу что-то печалит, сестра моя. – Мне, – Крисания запинается, подбирая слова, чтоб не предать ни себя, ни мага; – Один человек задал мне вопрос, что есть свет, и как я могу отличить его от тьмы. Я не смогла дать ответа. – Не каждый вопрос должен получать незамедлительный ответ. Разве может тьма восторжествовать, пока в мире горит хоть одна свеча? – он мягко улыбнулся, видя ответ в её глазах, – Тогда почему ты решила, что священному огню в тебе может помешать малая тень сомнений? – Пожалуй, так... – она отчего-то смутилась, почувствовав в груди жар. Праведный огонь, точно. – И разве может сдаться живое любящее сердце, видя огонь вдалеке? – ...И сотни намоленных мест ничто против одного любящего сердца, – она сказала, не подумав, и тут же испугалась самой себя, – Ересь, прости Господи... Но он остановил её жестом, ладонью у её лица: – Наш Бог говорит со мной твоими устами... Колокол на храмовой башне пробил в первый раз: они оба вздрогнули и повернулись на яркое закатное небо и темнеющий силуэт колокольни. – Нам нужно вернуться к алтарю на вечернюю службу. (Накренённые и потревоженные, небесные чаши весов качнулись и вновь пришли в равновесие.) *** На алтаре зажгли свечи и хор спел первую хвалу Господне. – Если я говорю языками человеческими и ангельскими, – он читал пастве первое послание, – А любви не имею, если имею пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Он возвёл руки к небу, и хор негромко спел аллилуйя: – Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится... Конец длинного шествия за причащением, символизирующего поток жизни в Миру и Небе, привёл их к одной лампаде; горящие взгляды их встретились и затмили собой все свечи перед ними, а слышимый только ими шёпот «аминь» был громче песнопений хора позади. И он видел только как алеют щеки её, будто половинки гранатового яблока, как в тени белеет шея её, словно выточенная из слоновой кости, спрятанная за пышной волной тёмных волос, как глаза её сейчас подобны двум райским озёрам живой воды. И видела она перед собой только глаза его, чувство, спрятанное в них, что не в силах потушат большие воды, и не зальют реки. И если бы давал он всё богатство своё за это, то был бы отвергнут с презрением в сердце её, но в словах и делах его не было корысти, и тем он был ей лучше десяти тысяч других. Оба уклонили взоры свои друг от друга. Уже в дверях храма Александр предложил ей руку – Крисания благодарно её приняла. Полная решимости, она уже знала свой ответ, но всё же спросила: – Если человек своим мнением ставит под сомнения все мои убеждения, что мне делать? – Ничего. Это заповедь, – он смотрел вперёд, спокойно и ровно, – Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями... – ...Чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас. – Верно. Нельзя привести человека к Свету чужой ему дорогой. Они шли по той же анфиладе, где заблудилась Крисания ещё днём, словно малые дети из сказки про хлебные крошки: с каждым шагом Александр тушил на ночь ещё одну лампадку в маленьких нишах в стене, и тихие отзвуки их шагов утопали в бархатистой тьме; по крайней мере, так показалось ей – за шумом в ушах от собственного сердцебиения она больше не слышала каменного эха вокруг. Он проводил Крисанию до её комнаты и потушил последнюю свечу. Коридор погрузился во мрак, скрыв их от чужих глаз под плотным покровом. – Уже ужасно поздно, я должен... – Я хочу, чтоб ты остался. *** Они запнулись уже сразу за порогом: кажется, первой споткнулась Крисания, кажется, вместо неё вниз и на кровать повалился сам Александр, а их сплетённые руки запутались в широких рукавах жреческих одежд. На пол упали простые деревянные чётки, слетевшие с его запястья – она поспешила наклониться за ними, но Александр только покачал головой и поймал её в кольцо рук; в свете трёх лун её длинные тёмные волосы спустились гладкой блестящей волной по плечам и груди, обнажённой светлой как солнце коже, когда Крисания сама сняла с тонкой белой шеи тяжёлый амулет Паладайна и опустила его вниз. Её длинные тонкие пальцы распустили ворот мужской жреческой туники. Под просторным светлым одеянием из самого мягкого хлопка была длинная тëмная жëсткая роба, больше напоминавшая мочало из репея и крапивы. – Это?.. – Это власяница, – он тут же бросается её успокоить, взять её маленькие белые руки в свои, прикоснуться к ним губами, – Это я так решил, это нестрашно, это лишь... Грозная, как полки со знамёнами, Крисания его не дослушала, торопливо дëргая завязки и стянув жёсткое тряпьё прочь. – Бог не велел. А если и велел, то мы ослушаемся и замолим грехи потом, – она обняла его за плечи и прильнула к нему тёплой мягкой грудью. Александр был бережным и чутким, таким же, как и она: полным нерастраченной нежности, до сих пор никому неотданной и невысказанной любви; и эту радость, эту трепетность не портила никакая глупая неопытность и неумелость. Крисания загляделась в зелёные сияющие глаза – в этот миг для неё перестало существовать всё остальное, кроме полных ярких мягких губ, что прошептали «люблю», прежде чем прикоснуться к ней, как к святыне. И в целом мире не существует Мира больше, чем от изголовья до ножек кровати: нет и не было никаких жестоких магов, Порталов и Врат, Святой Мессы и Катаклизма... (Никогда не было и больше не будет холодных башен разрушенного Замана.) (Не будет злых и жестоких глаз, обжигающих и дурманящих алчных прикосновений и отрезвляющей ледяной воды ручья.) (Ей никогда не придëтся прятать порочащие следы на шее за платком.) (Крисания никогда не...) – Да, да, да, – она сдавленно шепчет, и чувствует, что с каждым словом ей возвращается полнота её голоса, расправляются скованные непосильной прежде ношей плечи: – Да! Она зажмуривается, и под её веками вскипают и рассыпаются пурпурные звёзды. На разгорячённой коже выступает испарина. Он благоговейно целует её плечо. Она сдаëтся. – Я готова врага указать. Готова рассказать, что узнала... *** Когда Карамона выпустили из темницы на свет божий, первое мгновение он подумал, что ослеп. Границы меж белым от облаков небом и землёй не существовало; на каждом доме с флагштока развевалось выбеленное гобеленовое полотно, а белые зёрна риса устилали мостовую, словно первый снег. Били колокола. Билось сердце в груди воина. Карамон обратился к стражнику с белыми знамёнами, стараясь перекричать ликующую толпу: – Скажите, это Месса? Король-Жрец уже изловил чёрного мага? Тот только хохотнул и похлопал его по плечу: – Какой черный маг? Какая месса? Мы празднуем свадьбу Избранного с Избранной! Карамон поражённо отпрянул, и его затянуло людским потоком, потащило дальше по улицам, вперёд, ко дворцу. – Славься! Многи-е ле-та! Многи-е ле-та! – кричала толпа. – Славься, Паладайн! Многи-е ле-та! Славься! – было слышно отовсюду. – Славься, наш Король-Жрец! – гудели справа. – Славься, Избранная! – вторили им слева. На дворцовом балконе показались двое, сложили руки в знак божий, приветствуя собравшийся на площади народ. Люди ликовали в ответ. Карамон истошно закричал и потерял сознание. Били колокола. (Астинус вздыхает, зачёркивает привычную строку.) (Святой мессы нет и никогда не было.) (Неповоротная река времени находит себе новое русло.)