Признание

      Снег неприятно хрустит под ногами. Он выпал этой ночью, заставив горожан кутаться в тёплые зимние куртки и шерстяные шарфы. Синоптики не могут дать точного ответа, стоит ли ждать похолодания на неделе — они просят жителей города пить больше горячего чая и одеваться потеплее.       Пальцы неприятно покалывает морозный воздух. Перчатки, подаренные ИМ на прошлый новый год, остались в машине. Щёки и нос краснеют — шарф, одолженный У НЕГО прошлой осенью, не спасает. В небольшом рюкзаке за спиной гремит что-то металлическое — небольшой термос с горячим чёрным чаем бьётся об алюминиевые стаканчики.       Сынмин пинает носком ботинка небольшой камешек — он летит вперёд с метр и падает близь небольшого цветника. От некогда роскошного букета остались лишь потемневшие стебли. Лепестки сдуло ветром — несколько штук зацепились за выпирающие корни деревьев и остались лежать на земле.       — Привет, — тише обычного говорит Сынмин. — Признаться, у меня так трясутся руки, ужас, — слышно плохо, потому что Ким бубнит слова себе под нос, разворачиваясь лицом к небольшой лавочке. Рядом с рюкзаком он кладёт букет красных роз, перевязанный красивой белой лентой. Он попросил флориста удалить шипы — он всегда просил удалять их, когда бал букет для НЕГО.       — Знаешь, я хотел сказать тебе эти слова ещё летом, когда у нас был выпускной, но я был настолько пьян, что решил, что это говорит не Ким Сынмин, а алкоголь, — парень открывает термос и морщится, когда тёплый пар обдаёт лицо. Линзы очков мгновенно запотевают, отчего Сынмину приходится отклониться чуть назад. — Я тогда подумал, что мне стоит переспать ночь и решить проблему позже. Например, утром, — один стаканчик парень отставляет в сторону, предупреждая, что он горячий и стоит дать ему остыть. — Утро наступило спустя пять месяцев, но сегодня я совершенно трезв и собираюсь сказать то, что скрывал последние два года.       Ким кусает нижнюю губу, отводя взгляд в левый нижний угол. Он репетировал перед зеркалом в ванной, долго подбирал слова и даже пытался сделать себе карточку-подсказку — она так и осталась лежать на рабочем столе в комнате. Слова не хотели складываться в предложения, постоянно путаясь в голове.       — Ты мне нравился, — Сынмин закрывает глаза, — и нравишься до сих пор. Как человек, как друг, как некто больший, чем друг. Это длится не месяц, не два и не три, — с губ срывается тихий смешок, — я не хочу врать. Не могу точно сказать, когда именно я это понял, но, — Сынмин медленно открывает глаза. На него смотрит пара чужих тёмно-карих глаз. Ким видит блеск — в них отражается холодное ноябрьское солнце. — Но я здесь, чтобы говорить правду, а не пытаться играть воспоминаниями.       Горячий чай обжигает язык. Комом он проходит по горлу, разнося тепло по всему телу. Пальцы подрагивают — тёплый стакан согревает и уже не обжигает. Сынмин пытается зарыться в складки шарфа. Собственное дыхание согревает холодный кончик носа. Он знает, что даже так его услышат.       — Я трус, да. Я не смог сказать это в моменте. Я пытался подобрать время, но ничего не получалось:мы либо были в компании и от тебя постоянно что-то хотели, либо наш разговор просто не шёл — я боялся и перепрыгивал с темы на тему, чем постоянно тебя бесил.       Сынмин пытался признаться во время прогулок. ЕМУ нравилось гулять по вечернему городу, а Киму нравилось проводить с НИМ время. Сынмин провожал ЕГО до дома — они стояли по двадцать минут, переминаясь с ноги на ногу под небольшим козырьком, прижимаясь друг к другу непозволительно близко. Сынмин смеялся, глядя в чужие глаза — он брал его за руки, поднимал и прижимал к груди. Они обещали друг другу встретиться в этом месте через два дня, чтобы прогуляться в парке, в котором вот-вот должны были включить красивые огоньки. За НИМ закрывалась дверь, а к горлу Сынмина подступал ком — он душил его не меньше, чем слёзы, которые он доверял своей подушке по ночам.       — Мой язык любви — подарки и касания, — Сынмин стыдливо опустил голову. ОН попросил не трогать себя после очередной прогулки. — Думаю, ты это понял, а я, как дурак, выдавал себя с головой. Постоянно дарил какие-то мелочи или пытался обнять, — Сынмин отставляет пустой стаканчик в сторону, — пытался взять тебя за руку.       Сынмин взял ЕГО за руку на выпускном. Они гуляли по небольшому стадиону, разговаривая о будущем. ОН хотел стать танцором — если получится, совмещать хореографию и искусство. Сынмин не знал, чего хочет больше: уйти в спорт с головой или быть рядом, попытаться стать ЕГО музой. Он готов был пойти на это, даже если цена — переезд в другую страну. Без связей. Без гроша в кармане. У Сынмина был ОН, а у НЕГО — цели и амбиции.       — Может быть, после моего признания всё бы и закончилось? — спрашивает сам себя Сынмин. — Не знаю. Мне казалось, что, потеряв тебя, я потеряю себя — умру или исчезну. С тобой мне всегда комфортно. С тобой мне всегда безопасно. С тобой мне можно быть глупым. Глупым мальчиком, который верит в сказки про принцесс и страшных драконов и хочет побывать во всех странах мира, — Ким смотрит на свои руки, чувствуя, как чужой взгляд его прожигает. Парень заламывает пальцы до характерного хруста. — В тебе я нашёл «своего человека». В тебе я нашёл себя.       ОН дал понять Сынмину, что в мире есть вещи намного интимнее секса.       Когда они оставались одни на балконе, выкуривая последнюю сигарету в пачке на двоих, ОН рассказывал Сынмину всё, что тревожило душу. Ким стоял у подоконника, между чужих ног — ОН цеплялся пальцами за складки его зелёного растянутого свитера, от которого пахло хвоей и чем-то сладким. Ким не просто слушал — он слышал, впитывал как губка.       Стоять на холодном балконе, выслушивая любимого человека, интимнее секса.       ОН часто занимался уборкой после вечеров настольных игр. Раковина на кухне была занята кем-то другим, поэтому ОН сносил чашки и тарелки в ванную, зазывая Сынмина за собой. Свет постоянно выключали — ради шутки, ради смеха. В один из вечеров ОН выключил воду, заставляя Сынмина прищурится в попытке разглядеть, что ОН собирается делать. Чужие руки, холодные, влажные, тянутся к шее. Сынмин медленно, словно боясь ЕГО спугнуть, кладёт свои ладони на талию — ОН прижимается ближе, обдавая горячим дыханием шею. Ким помнит, что ОН говорил про поцелуи, про отметины на теле, про царапины на спине и фиолетовые, словно космос, засосы на шее. Сынмин хлопал глазами, а ОН смеялся, запрокидывая голову назад. Сынмин помнит стук в дверь. Сынмин помнит горячие губы на своей шее. Сынмин помнит шум воды и искры в чужих глазах.       Стоять вдвоём в темной ванне, обнимая ЕГО за талию, интимнее секса.       Сынмин понял, что быть влюблённым в кого-то интимнее секса.       — И, возможно, это одна из причин, почему я не хотел отпускать нить, что нас связывала. Не хотел рвать её своим признанием, — пальцы тянутся к шее, где горел лёгкий, практически невесомый поцелуй. — И я очень сожалею, что не сказал тебе всего этого раньше. Тогда, летом, в ночь выпускного.       Стаканчик, отставленный Сынмином в сторону, падает на каменную плитку. Земля быстро впитывает сладкую воду — остаётся только большое тёплое тёмное пятно. Сынмин кончиками пальцем поддевает металлический стаканчик и ставит его на донышко, после чего ловким движением поднимает его с плитки и закидывает в рюкзак. Он бьётся о термос. Неприятный звук металла о металл заставляет парня вжать голову в плечи.       В несколько шагов он оказывается рядом с цветником, у которого приземлился подбитый им камушек. Пальцы касаются гладких стеблей — ОН не любил шипы, потому что они могли причинить ему боль. Пальцы не слушаются: одним рывком Сынмин срывает белую ленту со свежего букета, опуская цветы в вазу, позволяя им свободно расползтись по краям. Ким поднимает небольшую горстью земли и бросает к цветам, желая придавить их немного, чтобы сильный порыв ветра не снёс их. В прошлый раз он собирал камешки с дороги, мешая их с тёплым сыпучим песком.       — Я рассказал тебе об этом и знаешь, — Сынмин шмыгает носом. Он садится на корточки рядом с гранитным памятником. Золотыми буквами на тёмном фоне выбито имя — Хван Хёнджин. Он осторожно проводит пальцами по резным буквам, словно пытаясь через холодный камень коснуться ЕГО улыбки. Улыбки, которой ему не хватает. — Мне стало легче. Я рассказал тебе всё, что было у меня в голове последние пять месяцев. Все слова, что мучали и ели меня изнутри.       Хван Хёнджина не стало двадцать пятого июня этого года. В его квартире, под кроватью, остался лежать небольшого размера холст, на котором простым карандашом был сделан набросок — Сынмин видел в нечётких линиях свой профиль. На столе, под конфетницей, лежала распечатанная бронь двух билетов на самолёт — он хотел сделать приятное родителям и отвезти их на море. Над письменным столом, на небольшом розовом стикере было написано напоминание: «Помочь Юджуну с переездом в субботу!» Чуть ниже, на листке в клетку, красным спиртовым маркером наспех начёркано: «НЕ ПРОСПАТЬ!!!» На полках остались стоять фотографии: маленький Хёнджин стоял на пьедестале, прижимая к груди свою первую награду — грамоту и медаль второго места за сольное выступление; Хёнджин лежал на коленях у своего друга детства, пока тот заплетал ему косы, вплетая в волосы полевые цветы; перед большим тортом Хёнджин сидел рядом с родителями — они улыбались и обнимали за плечи сына, пока тот пытался загадать желание и задуть свечи на торте; Хёнджин, подняв ногу, обнимал Сынмина, пока тот делал вид, что уходил от объятий — он отклонялся в сторону, позволяя Хвану лечь на себя. У матери не поднялась рука убрать их.        У входа в комнату остались стоять розовые пушистые тапочки. Любимые тапочки Хёнджина, которые он носил с собой на все ночёвки. Сынмин сам их выбирал.       Время остановилось.       — Хёнджин, прости меня, если можешь, — голос Сынмина дрогнул. — Я должен был рассказать тебе это раньше. Когда ты был рядом. Когда ты мог меня услышать. Я был трусом. Прости меня. Пожалуйста.       Пару крупных слезинок скатились по холодным щекам. Одна капля упала на гранит. Воздух пах вишней. Сладкой. Пьянящей. Так пахло в парке, в котором они любили гулять по вечерам. Так пахла жвачка, которую Хёнджин постоянно забывал в кармане школьного пиджака. Так пахли их бессонные ночи.       Так пах Хёнджин.       Воздух сжался. Он стал плотным и тёплым. Сынмину показалось, что кто-то обнял его замёрзшие плечи и поправил сползший с носа шарф. Хёнджин с фотографии продолжал смотреть на него и улыбаться — он простил его. Сынмин знал — это знак. Негромкий и неявный, но для него — безошибочный. На лице, впервые за долгие месяцы, появилась не наигранная, а настоящая улыбка.       — Спасибо, — Ким встал и отряхнул колени от снега. Пальцы гладят гранит. — Я приду в следующем месяце и принесу тебе розы, — тихо пообещал он, — без шипов. Как ты любишь.       Сынмин забирает рюкзак и закидывает его на плечо. Он стоит у могилы ещё несколько минут, закрыв глаза и сжав ладони в кулаки — он вновь стоит под небольшим козырьком, прижимаясь к Хёнджину непозволительно близко.       Сынмин уходит, сильнее кутаясь в шарф, одолженный у Хёнджина прошлой осенью. Он обязательно согреет его этой зимой.       Шарф пахнет вишней.       Сладкой.       Пьянящей.