Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

Я проснулась от едва уловимого, легкого прикосновения к руке. Резко открыв глаза, я инстинктивно дернулась, и тут же в локоть полоснула острая боль — игла капельницы неприятно потянула кожу.       В голове еще стоял туман от тяжелого сна, но лицо, склонившееся надо мной, я узнала бы из тысячи.       — Матвеев, черт возьми… Опять пугаешь, поспать не даешь, — пробурчала я себе под нос, стараясь скрыть за ворчанием то, как бешено заколотилось сердце.       Дима выглядел измотанным: темные круги под глазами, легкая щетина, воротник куртки всё еще хранил запах уличного холода.       Он смотрел на меня с такой невыносимой смесью тревоги и нежности, что мне захотелось спрятаться под одеяло.       — Лей, ты как? — спросил он. Пожалуй, это был самый «гениальный» вопрос, который мог задать военный хирург женщине в больнице.       Я обвела взглядом палату, задержавшись на стойке с физраствором.       — Сам подумай. Если бы всё было нормально, я бы сейчас в операционной стояла, а не лежала здесь овощем.       Дима едва заметно усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло мимолетное облегчение.       — Раз шутишь, значит, всё более-менее хорошо.       — Я не шучу, Дима, я констатирую факты, — я попыталась поудобнее устроить затекшую руку, стараясь не смотреть ему в глаза. Было слишком непривычно видеть его так близко после всего, что произошло.       — Очень верю, — кивнул он, переходя в свой привычный «деловой» режим. — Кто у тебя лечащий?       — Евстратова Анна Дмитриевна. Заведующая гинекологии.       Дима нахмурился, явно прокручивая в голове репутацию Евстратовой.       — Понял. Когда можно домой?       Я не выдержала и посмотрела на него с нескрываемой иронией.       — Я-то откуда знаю? Я что ли здесь врач?       — А кто ты? Дед Мороз? — парировал он, скрестив руки на груди.       Его напор начинал меня раздражать, хотя в глубине души я понимала — это он так панику скрывает.       — Снегурочка, блять, Дим! — я приподнялась на локте, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Я здесь валяюсь сутки. Ты правда думаешь, что я знаю график своей выписки? Или вообще — выпишут ли меня в ближайшее время с моим сахаром и всем остальным?       Дима резко выпрямился, его лицо снова стало непроницаемым, как на плацу.       — Ой, всё. Я пошел к твоему врачу. Выясню всё сам.       Он уже развернулся к выходу, но я окликнула его, вложив в голос всю твердость, на которую была способна:       — Нет. Сядь на место.       Дима замер у двери и обернулся, вскинув бровь.       — Аргументируй?       Я глубоко вздохнула, перечисляя по пальцам:       — Во-первых, ты без халата. Во-вторых, ты без бахил. А в-третьих — и это самое важное — Анна Дмитриевна сейчас не на смене, она ушла три часа назад. Столько аргументов тебе хватит, подполковник?       Дима замер, несколько секунд сверля взглядом дверь, а потом тяжело выдохнул и вернулся к моей кровати.       — Вполне хватит, — глухо ответил он, опускаясь на край стула.       В палате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным ритмом капельницы.       Я смотрю на него, и во мне поднимается волна противоречивых эмоций.       Ярость, обида, усталость — всё смешивается с каким-то странным, упрямым чувством привязанности.       — А если серьёзно, — спрашивает Дима, пытаясь в голосе унять дрожь, — как ты себя чувствуешь? Не как врач, а как человек.       Дима смотрит на меня, его взгляд становится глубже. Он словно оценивает меня, пытаясь прочитать что-то за моими колкими словами.       — Как человек, который лежит без дела, втыкает в потолок, а также за которым наблюдают 25 на 8, — отвечаю я, стараясь придать голосу как можно больше сарказма. — Итого, я чувствую себя нормально, учитывая все эти условия.       — Злишься ещё? — спрашивает он, и в его голосе слышится нотка надежды, что я наконец-то дам волю эмоциям.       — Нет, блять, смеюсь, Матвеев! — я не выдерживаю и позволяю себе выпустить пар. — Подумай головой хоть раз. Ты уехал, оставил меня одну, и теперь я тут валяюсь, как мешок с картошкой, а ты мне задаешь такие вопросы.       — Да вроде бы думаю, стараюсь по крайней мере, — отвечает он, но в его голосе нет и тени вызова.       Он прекрасно понимает, что я имею право злиться.       — На сколько ты здесь? — спрашиваю я, внезапно меняя тон. Хочется конкретики.       — На десять дней, — отвечает он, и в его голосе слышится усталость. — Не считая полета туда и обратно.       Я смотрю на него, и меня охватывает волна абсурда. Десять дней. Зачем он вообще приехал, если на такой короткий срок?       — Пиздец, — вырывается у меня. — Нахуй ты тогда вообще приехал?       Дима смотрит на меня, и в его глазах появляется какая-то странная усмешка.       — Выслушать от тебя ругань вживую, — говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то очень похожее на нежность. — Так веселее.       Я не выдерживаю. Накатившая волна абсурда и злости превращается в желание ударить.       Я резко замахиваюсь на него левой рукой, пытаясь попасть по голове, но он, как и ожидалось, оказывается быстрее.       Его рука перехватывает мою, останавливая движение в сантиметре от его скулы.       — Тебя там обещали привязать? — его голос становится низким, с той самой военной хрипотцой, которая меня одновременно и раздражает, и пугает. — У меня как раз есть ремень, могу исполнить.              Я смотрю на его руку, крепко сжимающую мою, и чувствую, как по телу пробегает волна холода.       В его словах звучит угроза, но в глазах — что-то другое. Намек, который я не могу расшифровать.       — БДСМ-фантазии свои оставь при себе, — выдыхаю я, пытаясь высвободить руку. — И отпусти меня, черт возьми.       Его пальцы сжимаются еще крепче, и он наклоняется ближе. Его дыхание касается моего лица.       — Я не фантазирую, Лейла, — шепчет он, его глаза темнеют. — Я просто констатирую факты. Иногда, чтобы удержать пациента, приходится применять… крайние меры.       И в этот момент я понимаю, что он не шутит. Или шутит так, что граница между игрой и реальностью стирается. И мне становится страшно.       Я чувствовала, как его пальцы всё ещё крепко сжимают моё запястье. Этот жест — одновременно собственнический и оберегающий — раздражал меня до зубовного скрежета.       Я попыталась вырваться, но игла в вене неприятно кольнула, напоминая о моём беспомощном положении.       — Так, я сейчас буду кричать, ты понял меня? — я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь придать голосу максимум угрозы. — Или пожалуюсь твоему начальству. Скажу, что ты превышаешь полномочия и терроризируешь больную жену.       Дима даже не моргнул. Он лишь чуть сильнее сжал мою руку, прежде чем наконец отпустить её.       — Угрожай сколько хочешь, — холодно бросил он, а затем его взгляд упал на мои пальцы. — Кольцо где?       Я невольно спрятала руку под одеяло.       — О, вспомнил! У нас сегодня программа «Угадай, что я выкинула»? — я съязвила, чувствуя, как внутри снова закипает обида.       — Я серьёзно, Лейла.       — Прикинь, я тоже. Максимально серьёзно.       Дима коротко и зло усмехнулся, качнув седой от усталости головой.       — Лейла и серьёзность... Ха-ха-ха. Эти вещи несовместимы.       — А я смотрю, Дима и любовь тоже несовместимы, — парировала я, попадая в самое больное.       Он на мгновение замолчал, и я увидела, как в его глазах промелькнула тень боли, которую он тут же прикрыл маской ледяного спокойствия.       — Всё-таки не хочешь идти на мировую?       — А я и не планировала, Матвеев. С чего бы это?       — Окей, запишем это как факт, — он выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Но вопрос я всё же повторю: где кольцо?       Я откинулась на подушку, глядя в серый потолок палаты. Рассвет за окном едва брезжил.       — Где-где… В жопе твоей! — я не удержалась от грубости, но, увидев, как он снова начинает закипать, нехотя добавила: — А если серьёзно, лежит в чехле от гитары дома. Я ещё вещи не разобрала до конца.       Дима резко подался вперед, его лицо окаменело.       — Стоп. Ты сама переезжала? Лей, где ты мозги потеряла? На таком сроке таскать коробки?       — Там же, где и ты свои, когда уезжал, — я зло прищурилась. — И вообще, как ты сюда попал в пять утра? Посещения запрещены.       Он выпрямился, поправляя воротник, и в этом жесте снова проснулся тот самый заносчивый подполковник.       — Харизма. Должность.       — О господи боже мой… Мне искренне жалко медсестру, которую ты там «обаял».       — Ну, она сама виновата, что правила нарушает, — он пожал плечами с видом абсолютного превосходства.       — Действительно. Ты когда-нибудь свою должность не используешь? — я закатила глаза, чувствуя, как наваливается дикая усталость.       — Возможно. Когда-нибудь.       Я закрыла глаза. Спать хотелось невыносимо, но в животе вдруг предательски заурчало.       — Так, всё. Время пять утра, я хочу спать и вообще… где апельсины?       Дима опешил. Он явно готовился к продолжению допроса или очередной ссоре, но не к гастрономическим требованиям.       — Чего? Какие ещё апельсины?       — То есть ты приехал к беременной жене в больницу и не привез апельсинов? — я открыла один глаз и посмотрела на него с искренним возмущением. — Всё, Матвеев. Это окончательный развод.       Он тяжело вздохнул и потер лицо ладонями.       — Началось…       — Апельсины, Дима. Это база.       — Позже можно? — он посмотрел на меня почти с мольбой.       — Командиру так же отвечаешь? «Можно наступление попозже?» — я язвительно улыбнулась.       — Командирша нашлась тут… — проворчал он, поднимаясь со стула. — Будут тебе апельсины. Но через три часа, когда откроется ближайший магазин.       Я удовлетворенно хмыкнула и плотнее завернулась в казенное одеяло.       — Хорошо. На этот раз я тебе поверю. А теперь вали за витаминами, подполковник. Считай, что это твое спецзадание.       Дима стоял у кровати, высокий и грозный, как памятник самому себе. Моё требование об апельсинах явно выбило его из колеи, но он быстро взял себя в руки.       — Мы не закончили, — его голос был твердым, не терпящим возражений.       — А я закончила, — парировала я, закрывая глаза, чтобы показать, что разговор окончен.       — Лейла. — Его голос прозвучал как строгий приказ.       — Дмитрий. — Я открыла глаза и посмотрела на него в упор, демонстрируя такое же упрямство.       Дима тяжело вздохнул, и я увидела, как его плечи слегка опустились.        Он явно привык к более послушным подчиненным.       — И всё же, — он махнул рукой в сторону тумбочки. — На тумбочке лежит рецепт на витамины. Сходишь и купишь. И апельсины. А ещё киндер, с коллекцией Буба!       Я мгновенно села, игнорируя протест иглы в вене.       Глаза Димы округлились от удивления.       — Лей, тебе точно двадцать шесть? — в его голосе слышалось неподдельное изумление.       Я фыркнула, поправляя волосы.       — Наверное. И вообще, Буба — прикольный мультик. Очень развивающий, между прочим.       Дима покачал головой, и в его глазах промелькнула смесь отчаяния и нежности.       — Как я тебя терплю… — пробормотал он себе под нос.       — Взаимный вопрос, Матвеев, — отрезала я, чувствуя, как привычная лёгкость возвращается в наш диалог. — И вообще, чего приехал-то?       Он посмотрел на меня с таким видом, будто я сошла с ума.       — Действительно! Сама мне пишет: мол, «я беременна и у тебя будет сын», а потом спрашивает, зачем я приехал. Лейла, ты меня пугаешь с каждым новым словом.       — Какие мы нежные стали, я прям не могу! Мои вопросы его, видите ли, пугают, — я сложила руки на груди, изображая обиду.       — Да нет, — он махнул рукой, — просто как-то отвык от твоих выкидонов. Сколько людей в отделении довела до белого каления за последние три месяца?       — Пока что ни одного, — я хитро прищурилась. — Но ты будешь первый.       Дима усмехнулся, и в его глазах вспыхнул озорной огонек.       — Спасибо, Лей. Люблю быть первым.       Я закатила глаза, чувствуя, как внутри всё теплеет. Он всегда умел так подколоть, что и злиться невозможно.       — И у кого у нас ещё БДСМ-фантазии? — не удержалась я, вспомнив его фразу про ремень.       Он рассмеялся, но тут же попытался придать лицу серьезность.       — У тебя. Ты просто меня раздражаешь, Лейла.       — И вообще, открой окно, а то тут душно.       — У тебя точно всё нормально? Тут даже прохладно.       Я снова закрыла глаза, вздохнула, а потом посмотрела на него с легкой усталостью, но с какой-то новой, непривычной нежностью.       — Я имела в виду, что ты душный, — прошептала я, чувствуя, как по щекам разливается легкий румянец.       Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькает тысяча невысказанных слов.       Он понял, что я имела в виду.       И эта внезапная, интимная откровенность, которую я выдала в таком вот, дурацком диалоге, почему-то оказалась куда более значимой, чем все наши ссоры и обвинения.       Пока мы продолжали азартно обмениваться колкостями, дверь палаты тихо открылась.       На пороге появилась Анна Дмитриевна. Она уже переоделась в белоснежный рабочий халат, выглядела бодрой и собранной, несмотря на ранний час.       Её взгляд мгновенно оценил обстановку: взъерошенная я, полупустая бутылка физраствора и хмурый Матвеев, который при виде начальства инстинктивно выпрямил спину.       — Лейла Степановна, как вы тут? — Анна Дмитриевна подошла к кровати, мельком глянув на показатели монитора.       — Нормально, — я откинулась на подушки, стараясь выглядеть максимально невозмутимо. — Капельницу откапали, мозги мужу вынесла, теперь, я считаю, можно и домой.       Анна Дмитриевна усмехнулась, поправляя очки на переносице.       — Так, ну домой тебе ещё рано. С твоим сахаром и сегодняшними «приключениями» ты у нас будешь лежать ещё неделю минимум. Под полным моим надзором.       Я разочарованно застонала, а Дима лишь молча кивнул, подтверждая вердикт врача.       — А муж пусть съездит пока домой, — продолжила заведующая, переводя строгий взгляд на Матвеева. — Соберет тебе все необходимые вещи, купит витамины по списку и обеспечит покой.       — Хорошо. Муж, ты услышал? — я с вызовом посмотрела на Диму.       Он закатил глаза так сильно, что, казалось, еще немного — и увидит свой мозг, но утвердительно кивнул Анне Дмитриевне.       Когда за врачом закрылась дверь, в палате снова воцарилась тишина.       Матвеев замер у изножья кровати, сложив руки на груди, и чего-то выжидательно на меня смотрел.       — Чего стоишь? Приказа ждешь? — я не удержалась от улыбки, видя его серьезную мину.       — Вообще-то жду список, — сухо ответил он.       — О господи боже мой! Список ему подавай… Ну да, точно. У вас же, военных, всё по описи, по списку, в тридцати экземплярах…       — Я серьезно, Лейла. Пиши или диктуй, — он достал телефон, приготовившись записывать.       Я вздохнула, поудобнее перехватила здоровую руку и начала диктовать, загибая пальцы.       — Значит так. Записывай:       1. Моя огромная подушка с котом.       2. Семь комплектов шелковых пижам. На каждый день недели.       3. Акустическая гитара. Мне нужно как-то развлекаться.       4. Весь мой набор корейской косметики, там всего двенадцать баночек.       5. Розовые пушистые тапочки с ушами зайца.       6. Плед с оленями. Тут казенные колючие.       7. Банка нутеллы и маринованные огурцы.       Дима перестал печатать на третьем пункте и посмотрел на меня как на душевнобольную.       — Так, теперь слушай мой ответный список, — начал он своим «командирским» тоном. — Подушку я не повезу. Она занимает половину заднего сиденья машины, я не собираюсь тащить этот дирижабль через всё приемное отделение. Обойдешься обычной скаткой из одеяла.       — Матвеев! У меня спина отваливается!       — Гитара? — он проигнорировал мой возглас. — Лейла, это гинекология, а не Ильменский фестиваль. Ты хочешь, чтобы новорожденные в соседнем блоке подпевали твоим депрессивным аккордам? Нет.       — Ты зануда! — я швырнула в него скомканной салфеткой, но он даже не шелохнулся.       — Шелковые пижамы отменяются. Ты в них с кровати будешь соскальзывать, как мыло в душе. Привезу две хлопковые, с уточками. Косметику твою... я не сапер, чтобы разбираться в этих двенадцати флаконах без маркировки. Возьму мыло и твой один крем, на котором написано «для лица». Всё.       — Дима, ты изверг! — я почти завыла. — А тапочки?       — Розовые зайцы? — он криво усмехнулся. — Если я пройду с ними по коридору и меня увидят, я подам в отставку на следующий день. Привезу обычные резиновые сланцы. Они гигиеничнее.       — Сланцы?! В марте?! — я возмущенно всплеснула руками. — А нутелла с огурцами?       — Нутелла — это сахарная бомба, тебе нельзя. Огурцы — это отеки. Забудь. Привезу зеленые яблоки и галетное печенье.       Я бессильно повалилась обратно на кровать, глядя на этого тирана в человеческом обличье.       — Ты самый скучный человек во Вселенной. Зачем ты вообще спрашивал список, если решил всё по-своему?       — Для отчетности, — Дима спрятал телефон в карман и на мгновение его лицо смягчилось. Он подошел ближе и поправил моё одеяло. — И киндер я тебе куплю. С Бубой. Но только один. Поняла, Снегурочка?       — Поняла, подполковник, — пробурчала я, чувствуя, как сон всё-таки берет своё. — Вали уже за своими сланцами и яблоками. Видеть тебя не могу.       Он тихо хмыкнул, коснулся губами моего лба — быстро, почти незаметно — и вышел из палаты, оставив меня одну в тишине наступающего утра.       Я уже почти провалилась в сон, но вдруг вскинулась, вспомнив еще пару жизненно необходимых вещей.       — Стой! — я приподнялась на локте, игнорируя то, как предательски закружилась голова. — Записывай дальше, а то забудешь, и я тут загнусь от тоски.       Дима, уже стоявший одной ногой в дверях, тяжело вздохнул и снова достал телефон.       Его лицо выражало крайнюю степень смирения перед неизбежным.       — Слушаю, — коротко бросил он.       — Значит, пункт номер восемь: мои гидрогелевые патчи для глаз. Те, что в золотой банке. Девятое: шерстяные носки с кошачьими лапками, розовые такие. Десятое: целую ананасину, сочную. И одиннадцатое… мою ароматическую свечу «Летний дождь».       Дима замер, медленно переводя взгляд с телефона на меня.       Его брови поползли вверх так высоко, что, казалось, скрылись под челкой.       — Так, давай по порядку, — он начал загибать пальцы, и я поняла, что сейчас начнется «разнос». — Патчи? Лейла, ты в больнице, а не на съемках бьюти-блога. Если дежурный интерн увидит тебя с этими склизкими штуками под глазами в два часа ночи, он решит, что у тебя начался некроз тканей, и потащит в операционную. Отставить.       — Матвеев, у меня отёки! — возмутилась я, но он даже глазом не моргнул.       — Про носки с котами... — он сделал паузу, и я увидела, как его губы дрогнули в попытке не рассмеяться. — Ладно, носки привезу.       — Очень смешно, — я фыркнула и обиженно отвернулась.       — Теперь про ананас, — продолжил он своим невозмутимым тоном. — Ты хоть знаешь, сколько в нём кислоты? Ты хочешь, чтобы у тебя изжога была такая, что искры из глаз посыплются? И вообще, резать я его чем буду? Своим скальпелем? Обойдешься яблоками, я уже сказал.       — А свечка? — я с надеждой посмотрела на него. — Тут пахнет хлоркой, я не могу так.       Дима посмотрел на меня как на умалишенную.       — Свечка. В палате. Где везде датчики дыма и баллоны с кислородом за стеной. Лейла, ты хирург или начинающий поджигатель? Я не собираюсь эвакуировать всё отделение гинекологии из-за того, что тебе захотелось «летнего дождя». Куплю тебе освежитель воздуха «Морской бриз», если так приспичило.       Я бессильно рухнула на подушки.       — Ты просто невыносимый сухарь. Ты убиваешь во мне женщину, Матвеев.       — Я спасаю в тебе пациента, — он убрал телефон и на этот раз действительно направился к выходу. — Отдыхай. Привезу тебе воду, яблоки и твои дурацкие носки. И Бубу.       — И патчи! — крикнула я ему вдогонку.       — Посмотрим на твоё поведение! — донеслось уже из коридора.       Я закрыла глаза, чувствуя, как губы сами собой расплываются в улыбке.       Несмотря на весь его ворчливый тон и запреты, я знала: он всё равно привезет что-нибудь вкусное в обход диеты.       Потому что это Дима. И потому что он наконец-то здесь.