Звезды светят, лишь они заметят

Евгения Павловна

      Переезд Ильи ко мне стал той самой официальной точкой, после которой наше «мы» обрело весомость и реальность.        Теперь начался новый этап: мы, словно влюбленные голубки, ворковали в коридорах больницы, стараясь при этом не попадаться на глаза Мамину.       Черт, Мамин! За всеми этими приятными хлопотами и личным счастьем я совсем забыла о нем.       О том, что он обещал меня уволить, и о том, что он сделал с Лейлой. Гнев мгновенно вытеснил утреннюю негу.       Я решительно уселась за стол, намереваясь написать подробный рапорт, чтобы потом отдать его Илье на подпись. Пусть это станет началом конца его тирании.       Но едва я успела вывести первую строчку, как тишину кабинета прервал бодрый, почти поющий голос моей подруги и бессменного анестезиолога Ольги Михайловны.       — Ой, Женька! — Оля буквально впорхнула в кабинет, сияя так, будто выиграла в лотерею. — А я думала, ты еще дома. В последнее время ты приходила аккурат к началу смены, а тут — такая рань!       Я отложила ручку и постаралась придать лицу серьезное выражение, хотя внутри всё еще трепетало от воспоминаний о сегодняшнем утре.       — Привет, Оль. Вот, решила приехать пораньше, рапорт нужно составить. А ты чего такая довольная? Прямо светишься вся.       — Да так, просто настроение хорошее, — она кокетливо поправила колпак, но её глаза так и искрились любопытством.       — Давай колись, — я скрестила руки на груди, — что случилось?       — Да ничего особенного! — Оля подошла ближе и лукаво прищурилась. — А вот ты чего такая счастливая? Неужто ночью занималась чем-то поинтереснее сна?       Я почувствовала, как к щекам мгновенно прилила кровь.       — Ой, всё, Оля! Вот как скажешь что-нибудь, а я потом сиди тут как помидор. Всё, не надо меня в краску вгонять, я делом занята.       — Хорошо-хорошо, не буду, — она примирительно подняла ладони, но тут её взгляд упал на мою правую руку. Оля замерла, её глаза округлились. — А что это у нас тут за колечко на пальчике? Неужели Илья всё-таки решился и сделал предложение?       Я невольно посмотрела на изумруд, который в свете ламп казался еще ярче.       — Да, сделал, — прошептала я, и улыбка сама собой расплылась по лицу.       — Ого! Ого-го-го! — Оля всплеснула руками. — Не зря Лейла тогда еще говорила, что ты замуж выходишь!       — Это было практически год назад, — я рассмеялась от её восторга. — Как ты вообще это помнишь?       — А вот так, дорогая моя, умею людей слушать! — она заговорщицки подмигнула. — Так, а на кого это мы рапорт строчим в такое прекрасное утро?       Я сразу посерьезнела и кивнула на бумагу.       — А ты подумай, кто у нас в отделении больше всех провинился. Мамина пора ставить на место.       Ольга Михайловна вдруг осеклась и посмотрела на меня с легким сочувствием, смешанным с иронией.       — На Мамина, что ли? Тю, Жень, так его это... с должности-то сняли уже. Муж твоей дочери, Дима, вчера всё уже сделал и оформил. Так что можешь выдохнуть и рапорт свой порвать.       Я замерла с ручкой в руке. В голове не укладывалось.       — Как так? А Лейла мне ничего не сказала... Всё сами, всё за моей спиной! Самостоятельные детки у меня, слов нет.       — Да он еще вчера все бумаги подал, куда надо, и рычаги нажал, — Оля беспечно махнула рукой. — Так что не волнуйся на этот счет. Лучше расскажи мне: когда и где свадьбу играть будете?       — Ох, Оль, не знаю... Мне предложение-то сделали совсем недавно, мы еще ничего не обсуждали. — Я растерянно посмотрела на чистый лист рапорта. — Если Мамина сняли, то кто теперь главный?       — Как это кто? Шульман Гиппократ Моисеевич! — Оля победоносно улыбнулась. — Кто же еще нами так хорошо командовать может, кроме него? Старая гвардия!       — Ну всё, кажется, жизнь и правда налаживается, — я с облегчением откинулась на спинку стула. — А Мамина-то в итоге куда? На улицу?       — Да какой там... Переходит в другое отделение рядовым. Гиппократ лично Диму уговаривал, чтобы тот заявление на него не писал и ход делу не давал. Пожалели дурака.       — Мда уж, — я покачала головой, — вот что только этот Слава не натворил... Ладно, раз с рапортом покончено, нужно будет хотя бы карты заполнить, а то я зря, что ли, в такую рань притащилась?       Я потянулась к стопке историй болезни, но Оля преградила мне путь рукой. Она посмотрела на меня с мягким укором.       — Жень, ты когда-нибудь о работе не думаешь?       — Ты говоришь прямо как Илья, — буркнула я, но руку от карт убрала.       — Ну, если это правда! Как мне тебе еще об этом говорить? — Оля ласково улыбнулась. — Ты у нас теперь невестушка, беречь себя нужно, сиять, а не работать на износ в свой самый счастливый период. Пойдем лучше кофе попьем, пока пятиминутка не началась!       Дверь открылась, и на пороге возник знакомый силуэт. В руках у него — огромный букет, в глазах — усталость и какая‑то нежная радость.       Я сразу узнала походку Димы: устойчивая, чуть неровная, как у человека, который целый день стоял на ногах, но дома у него всегда запас доброты.       — Кто у нас тут замуж с утра пораньше выходит? — проговорил он, заходя в кабинет и улыбаясь так, что в комнате стало светлее.       Оля, похоже, тоже расслышала, что в дверях появился кто‑то «свежий и опасный» — она тут же отреагировала, как обычно: быстрым деловым жестом и бодрым голосом.       — А вот — Евгения Павловна собралась, — сказала она, глядя на меня с шутливым одобрением, и едва успела вымолвить это, как добавила: — Ой, я пожалуй пойду, на пост надо сходить, баночки пересчитать.       Оля едва успела исчезнуть за дверью, а я уже поняла: она просто не выдержала удержаться и всё проверить — у неё так всегда: сначала порядок в деле, потом ликование.       — Дима, привет, — я вскинула брови и усмехнулась. — Ты чего пришёл? И так ещё с цветами?       Он поставил букет на стол, слегка облокотившись локтём о дверной косяк. В голосе у него слышалось и утомление, и удовлетворение.       — Пришёл на работу, пока с вами до июля, а потом обратно в часть, — ответил он спокойно. — А цветы — вам. Лейла просила зайти и купить. Она рвалась сама приехать, но пришлось применить тяжёлую артиллерию в виде подкупа: банкой огурцов уговорил её только лежать и никуда не ехать.       Я рассмеялась — смесь насмешки и умиления разлилась по лицу.       Видно было, что у Димы остатки армейской серьёзности сочетаются с домашним лукавством: он пытается казаться суровым, а в глазах читается забота. Оля поспешила прочь, и мы остались вдвоём в тёплом тихом кабинете.       — Какие ей банки надо пересчитать? — спросил он, и в его вопросе слышалось искреннее недоумение, как будто он и впрямь не представляет, какие бытовые ритуалы могут так захватить важного человека.       Я пожала плечами и перевела взгляд на букет. Запах свежесрезанных цветов наполнил комнату — немного сирени, немного ландышей, и мгновенно стало легче дышать.       — Сама не знаю, — ответила я, — но у нас тут всё в порядке. А как там Лейла?       — С ней всё хорошо, — Дима подошёл ближе, присел на край стола, опираясь локтем. — Сахар в норме, давление в норме. Всё по госту, так что не волнуйтесь. У нас есть ваза поставить цветы? — он оглянулся вокруг, словно проверяя, всё ли готово к маленькому празднику.       — Есть ваза, — кивнула я и взяла букет. Лёгкие дрожащие пальцы, пока я перебирала стебли, удивляли меня самой собой: сердце колотилось то ли от неожиданности, то ли от того, что вокруг столько заботы.       Дима, не отрывая от меня взгляда, добавил:       — Ещё у тебя тут есть маленький подарочек от Дашки.       Он полез в спортивную сумку и вынул аккуратно упакованный пакет. Я смотрела на него — на его руки, которые привычно умели и крепко держать штурвал, и аккуратно заворачивать презенты.       Он протянул пакет мне, и в его жесте было столько простого участия, что мне стало тепло до самых кончиков пальцев.       — Спасибо, — пробормотала я и аккуратно развернула упаковку. Рамка была лёгкая, но в ней лежало нечто тяжёлое для сердца: рисунок. На нем — мы с Ильёй, на даче, обнимаемся на веранде. Внизу тонкой надписью: «Любимой маме».       Сердце вдруг сжалось так резко, что на глазах выступили слёзы. Я будто услышала тихий, неуверенный голос Дашки, который однажды называет меня «мамой», и этот звук заставил все мои прежние тревоги отойти на задний план.       Я не знала, когда это случилось — когда она впервые произнесла это слово — но сейчас оно показалось мне самым настоящим и самым дорогим в мире.       Я прижала рамку к груди, и в том прикосновении было и благодарность, и изумление, и какая‑то безмерная нежность.       — Даша назвала меня мамой, — прошептала я, и в голосе был и вопрос, и счастье одновременно. — Возможно, это случилось после того, как она осталась одна, а я просто была рядом.       Дима улыбнулся мягко, устало, но тепло. В его взгляде не было показной торжественности — только человеческое понимание и поддержка.       — Она взрослеет, — сказал он тихо. — Ты много для неё сделала. Правильно, что ты рядом.       Я поставила рисунок на стол, аккуратно развернула жалкие салфетки и, не в силах удержать слёз, тихо вытерла глаза.       Букет в вазе вдруг заиграл новыми красками, и в этот момент кабинет показался мне домом — ну почти домом, где есть и забота, и люди, которые умеют дарить не только вещи, но и самые нужные слова.       — Спасибо, — повторила я уже спокойнее и улыбнулась, чуть дрожа. — Спасибо, Дима. Ты очень вовремя.       — Я всегда вовремя, — с легкой усмешкой ответил Дима, поправляя воротник своей формы. — Так, ладно, пора приступать к работе. А то я, честно говоря, уже немного крышей поехал, пока сидел в четырех стенах с Лейлой. Она прекрасна, но ее требования... — он сделал паузу и заговорщицки понизил голос. — Есть еще кое-что. Она грезит каким-то манным пирогом, который ей бабушка в детстве пекла. Пока в больнице лежала — просила, теперь неделю дома — и всё равно требует. Сможете сделать? А то я уже готов подать в отставку: магазинные пироги ей не подходят, она их даже не пробует.       Я не смогла сдержать улыбки. Представила Диму, бравого подполковника, пасующего перед капризами беременной жены, и мне стало по-настоящему тепло.       — Хорошо, — пообещала я, легонько коснувшись его плеча. — Сделаю я ей этот манник, не волнуйся. Спасу тебя от «домашнего трибунала». Так, ты проходи, располагайся. Свободного шкафчика, к сожалению, пока нет — Слава еще свои вещи не забрал, — при упоминании Мамина внутри кольнуло неприятное воспоминание, но я тут же его отогнала. — Но ты можешь свои вещи в мой положить, места хватит.       — Спасибо, позаимствую у вас пространство, — Дима благодарно кивнул и начал открывать сумку. — Нужно с какими-то документами помочь? А то я пока в легкой растерянности, не знаю, за что хвататься.       — Нет, пока не нужно. Ты сейчас переодевайся и просто жди. Скоро начнется самая «веселая» часть нашей работы, сама придет, — я кивнула в сторону коридора.       — Окей, — Дима начал расстегивать китель. — Просто непривычно. Вроде бы сфера одна — медицина, а ощущения, что мной кто-то командует, нет. В части всё проще: есть приказ — есть выполнение.       Я остановилась у двери и обернулась.       — Дима, привыкай. Мы здесь не приказы отдаем, а работаем вместе. Помогаем каждому, кто в этом нуждается. У нас тут скорее братство, чем иерархия.       — Понял. Привыкну, — коротко ответил он.       Наш разговор прервал резкий стук. Дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетела Оля. Лицо ее было бледным, а привычная жизнерадостность куда-то испарилась.       — Извините, что прерываю, но там пациента привезли по скорой, — выпалила она, прерывисто дыша. — Ильи Анатольевича еще нет, он у Гиппократа Моисеевича застрял. Так что в отделении сейчас только вы.       Я мгновенно переключилась в рабочий режим. Все личные разговоры и мысли о пирогах улетели на второй план.       — Так, спокойно. Кого к нам с утра пораньше занесло? — спросила я, уже на ходу надевая халат.       — Мужчина, лет тридцать. Утверждает, что у него острый аппендицит, — быстро доложила Оля, но в её голосе я уловила странную дрожь.       — Хорошо. Дима, ты готовься, догоняй нас, а мы пошли, — скомандовала я.       Мы быстро зашагали по коридору в сторону смотровой. Я чувствовала, как Оля идет рядом, почти задевая меня плечом, и её волнение передавалось мне.       Это было странно — для опытного анестезиолога аппендицит не должен был вызывать такой реакции.       Мы вошли в приемное отделение. На каталке лежал молодой мужчина, он скорчился от боли, прижимая руки к животу.       — Так, что у нас тут? — начала я, подходя ближе.       Пациент приподнял голову, его лицо было искажено гримасой боли, но когда он открыл глаза и увидел нас, он замер.       — Оля?.. — прохрипел он.       Я почувствовала, как Ольга Михайловна рядом со мной буквально окаменела. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.       В её глазах отразилась целая гамма чувств: шок, боль и какая-то старая, глубоко запрятанная нежность.       — Антон? — едва слышно прошептала она.       Я перевела взгляд с бледной Оли на пациента. Это был не просто «мужчина тридцати лет». Это был Антон — человек, о котором Оля когда-то говорила с такой тоской, что становилось холодно.        Её прошлая любовь. Её личная драма, которая сейчас лежала на нашей каталке с подозрением на перитонит.       — Евгения Павловна... — голос Оли сорвался. — Я... я не могу...       — Спокойно, Оля, — я взяла её за руку, возвращая в реальность. — Сейчас ты врач. И он — твой пациент.       В этот момент в смотровую зашел Дима, уже в белом халате, готовый к бою. Он быстро оценил обстановку, взглянул на застывшую Олю, потом на меня.       — Что стоим? — его голос прозвучал по-военному четко, вырывая нас из оцепенения. — Пациенту плохо. Работаем.       Я глубоко вздохнула. День, который начинался так радужно, внезапно превратился в сложнейшее испытание.       Нам предстояло спасать человека, чье появление в этих стенах могло разрушить хрупкий покой моей подруги. И делать это нужно было прямо сейчас.       Мы почти бежали по коридору. Оля шла рядом, и я видела, как побелели её костяшки пальцев, вцепившихся в планшет с анализами.       В операционном блоке всегда стоял этот специфический запах — смесь антисептика и холодного металла, но сегодня он казался особенно резким.       — Оля, ты сможешь? — тихо спросила я, пока мы быстро мыли руки. — Если нет, я вызову дежурного анестезиолога из другого отделения. Только скажи.       Оля подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она упрямо тряхнула головой, натягивая стерильную маску.       — Нет, Женя. Я сама. Я... я должна знать, что с ним всё будет в порядке. Никто не сделает наркоз лучше меня.       Дима уже стоял у соседней раковины. Его движения были четкими, экономными, почти механическими.       Он не задавал лишних вопросов, но я видела по его внимательному взгляду, что он всё понял.       — Я готов, — коротко бросил он, подставляя руки под струю дезинфектора. — Иду вторым номером. Командуйте, Евгения Павловна.       Когда мы вошли в операционную, Антона уже готовили. Оля подошла к изголовью. Я видела, как она на мгновение замерла, глядя на его бледное, искаженное болью лицо.        Её рука потянулась к его лбу, почти коснулась волос, но она вовремя спохватилась и переключилась на мониторы.       — Ввожу пропофол... — голос Оли дрогнул, но руки действовали уверенно. — Антон, дыши. Просто дыши. Сейчас станет легче.       Я смотрела на монитор. Пульс пациента зашкаливал — 120 ударов в минуту. Как только лекарство подействовало, и он погрузился в глубокий сон, Оля начала интубацию.       Всё это время в операционной стояла такая тишина, что было слышно только ритмичное пиканье кардиомонитора.       — Давление 110 на 70. Сатурация в норме. Начинайте, — выдохнула Оля, не отрывая взгляда от его лица.       Я взяла скальпель. Холодная сталь привычно легла в руку, возвращая мне самообладание.       — Разрез, — скомандовала я.       Дима работал идеально. Он предугадывал каждое мое движение, вовремя ставил зажимы и осушал рану.       Его спокойствие действовало на меня отрезвляюще. Мы вскрыли брюшную полость, и я тут же поняла, что дело плохо.       — Черт... Тут не просто аппендицит, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Оля, у нас перфорация. Гнойный перитонит. Состояние гораздо тяжелее, чем мы думали.       Оля охнула, и монитор тут же отозвался тревожным писком — давление начало падать.       — Женя, давление 90 на 60! Он уходит в шок!       — Дима, расширитель! — я быстро начала промывать полость. — Нужно убирать экссудат, иначе мы его потеряем от сепсиса прямо на столе.       — Есть, — Дима действовал быстро и жестко. — Держу. Оля, давай физраствор и антибиотики внутривенно, увеличивай поток.       Началась самая тяжелая часть. Минуты растягивались в часы. Я видела, как у Оли из-под маски катятся капли пота, как она то и дело поправляет датчики, едва ли не молясь на монитор. Антон был на грани. В какой-то момент кривая на мониторе стала почти плоской.       — Остановка! — выкрикнула Оля. Её голос сорвался на крик. — Антон! Нет!       — Оля, спокойствие! — прикрикнула я, хотя у самой сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Дима, продолжай санацию, я на массаж!       Я положила руки на его грудную клетку. Раз, два, три... Давай, Антон, не смей так поступать с Олей. Не сегодня.       — Есть ритм! — выдохнул Дима, глядя на экран. — Давление пошло вверх. 100 на 65. Стабилизировался.       Я почувствовала, как под халатом всё взмокло. Мои руки дрожали, но я продолжала шить. Дима молча помогал, его движения оставались такими же уверенными, как в начале.       Когда последний шов был наложен, я наконец смогла выпрямиться. Спину ломило, но это было неважно.       — Всё, — сказала я, снимая перчатки. — Оля, он стабилен. Переводим в реанимацию.       Оля просто опустилась на табурет у аппарата ИВЛ и закрыла лицо руками. Плечи её мелко вздрагивали. Дима подошел к ней, положил свою тяжелую руку ей на плечо и слегка сжал.       — Живой ваш Антон, — тихо сказал он. — Крепкий мужик.       Оля подняла голову и сквозь слезы слабо улыбнулась. Я смотрела на них — на своего будущего зятя, который так неожиданно и вовремя вписался в нашу команду, и на подругу, которая только что пережила свой личный ад.       В операционную заглянул Илья. Вид у него был озадаченный, но, увидев нас, он замер.       — Пропустил самое интересное? — спросил он, переводя взгляд с меня на каталку.       — Самое «веселое», Илья Анатольевич, — ответила я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Дима, спасибо. Ты настоящий профи.       Дима только кивнул, снимая маску.       — Работаем, Евгения Павловна. Как вы и говорили — помогаем каждому.       Мы вышли из операционной. Солнце уже вовсю заливало коридоры больницы, и этот свет казался мне сегодня особенно ярким. Жизнь продолжалась, и, несмотря на все драмы, сегодня мы снова победили.