Урок ценой в три дня

Сначала было темно. Не та уютная, безопасная темнота спален в Облачных Глубинах, где сквозь резные оконца пробивается лунный свет, а густой, влажный, давящий мрак. Воздух пахнет сыростью, пылью и чем-то древним, забытым. Лань Сычжуй пришел в себя первым. Голова гудела, в висках стучало. Он осторожно приподнялся на локтях, пытаясь осмотреться, но зрение отказывалось привыкнуть к этой абсолютной тьме. - Цзинь Лин? Цзинъи? — тихо позвал он, и его голос, обычно такой уверенный и спокойный, прозвучал неуверенно и хрипло. Рядом кто-то застонал. - Я здесь, — отозвался голос Лань Цзинъи. — Жив, кажется. Цзинь Лин, ты как? Тишина в ответ заставила сердце Сычжуя сжаться. Он пополз на звук, ударяясь коленями о холодные неровности каменного пола, и через мгновение его пальцы наткнулись на шелковую ткань. Цзиньскую золотую. Он узнал ее на ощупь. - Цзинь Лин! — его пальцы нащупали плечо, а затем — шею, в поисках пульса. Сердце билось, ровно и сильно. Сычжуй выдохнул с облегчением. - Отстань, — прошипел Цзинь Лин, отстраняясь. — Я в порядке. Прошелся головой о камень, когда падали. Где мы? - В пещере, — констатировал Лань Цзинъи. — Или в руинах. Вход завален. Я уже пробовал. Сычжуй отполз назад, уступая Цзинь Лину пространство, и прислонился спиной к холодной стене. Три дня. Они уже три дня блуждали по этим проклятым горам, куда самовольно отправились в погоне за призрачными слухами о могущественном артефакте. Цзинь Лин, с его вечным стремлением доказать всем и самому себе, что он не «юная госпажа», а достойный лидер. Лань Цзинъи, всегда готовый на авантюру, поддавшись на уговоры. И он, Сычжуй… Его чуть ли не силой заставили пойти, аргументировав тем, что без его холодного рассудка они точно пропадут. Как же они ошибались. Он чувствовал себя ужасно. Не только из-за голода, усталости и страха. Нечто большее, глубокое и тревожное, копошилось внутри, поднимаясь по позвоночнику мурашками и сжимая горло. Последние несколько дней он списывал это на стресс и недосып, но сейчас, в этом замкнутом пространстве, стало ясно — его тело готовилось к течке. Раньше, чем он ожидал. Возможно, сказывалось нервное истощение. - Ладно, — Цзинь Лин, судя по звукам, поднялся на ноги. — Сидеть и ждать, пока нас найдут, не вариант. Надо осмотреть пещеру. Может, есть другой выход. - Я уже говорил, вход один, и он завален, — упрямо повторил Лань Цзинъи. — Я все прощупал. - А может, ты просто плохо искал? — огрызнулся Цзинь Лин, и Сычжуй почувствовал, как по пещере поползли первые, едва уловимые волны альфа-феромонов — резких, колючих, пахнущих грозой и фиалками. Его собственные инстинкты встрепенулись в ответ тревогой. - Я делал все, что мог! — голос Цзинъи, беты, не с такой гормональной нагрузки, но в нем зазвенела обида. — А ты тем временем в обмороке лежал! - Я не в обмороке был, меня камнем по голове ударило! Сычжуй закрыл глаза, хотя в темноте это не имело значения. Их голоса, их споры, их феромоны — все это давило на него, усугубляя тошноту и головокружение. Он прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить шум, но это не помогало. Внутри все сжималось, требовало безопасности, покоя, защиты. А вокруг была только каменная могила, ссорящиеся друзья и нарастающая паника. Он вспомнил отца. Лань Ванцзи. Его бесстрастное лицо, за которым скрывался целый океан заботы и любви. Вспомнил, как папа, Вэй Усянь, смеялся, обнимая его, и шептал на ухо: «Мой хороший мальчик, моя радость». Он вспомнил дядю Цзян Чэна, чьи строгие уроки фехтования и ворчание на самом деле были проявлением той же заботы. Они все сейчас там, в безопасности, и даже не подозревают… А если они и подозревают? Если ищут? Мысли Сычжуя понеслись галопом. Вэй Усянь… его папа, омега с обостренным материнским инстинктом. Он будет сходить с ума. Он будет плакать. Цзян Чэн будет в ярости, его альфа-сущность будет требовать немедленно ринуться на поиски, сокрушая все на своем пути. А его отец, Лань Ванцзи? Он будет молча искать, его холодная ярость будет страшнее любой бури. Именно эта мысль стала последней каплей. Слезы, которые он так старательно сдерживал все эти дни, подступили к горлу горячим комом. Он не смог их остановить. Они потекли по его щекам беззвучно, жгучие и соленые. Он съежился еще больше, забившись в самый дальний, пыльный угол пещеры, и прижал лоб к коленям, стараясь дышать тише. - Мы… мы не должны были уходить, — прошептал он так тихо, что это было похоже на шелест листьев. — Не должны были… Я должен был их остановить… Должен был сказать старшим… Сначала его не услышали. Цзинь Лин и Лань Цзинъи продолжали препираться, их голоса становились все громче, а феромоны — все гуще. Но затем Цзинь Лин резко оборвал свою тираду. - Постой, — сказал он, и в его голосе появилась нотка тревоги. — Ты чувствуешь? - Что? — огрызнулся Цзинъи. - Запах. Воздух в пещере изменился. К запаху пыли и камня примешался новый, тонкий и сладкий, как цветение сливы в садах Гусу. Но в нем была и горчинка, тревожная нота страха и беспомощности. Запах омеги в беде. Запах Сычжуя. Ссора мгновенно утихла. - Юань? — первый окликнул Лань Цзинъи, и его голос стал мягким, заботливым. Шаги приблизились к его углу. Сычжуй попытался сдержать рыдания, но тело его предательски вздрагивало. - Эй, — на этот раз заговорил Цзинь Лин, и в его тоне не осталось и следа от прежней раздражительности. Он присел на корточки рядом, осторожно, не прикасаясь. — Лань Юань? С тобой все в порядке? «Нет, не в порядке», — хотелось крикнуть Сычжую. Все было ужасно. Он был напуган, ему было физически плохо, и он чувствовал себя виноватым за свою слабость, за эти слезы, за этот запах, который он не мог контролировать. - Прости, — выдохнул он, всхлипывая. — Я… я не могу… - Ничего, — твердо сказал Цзинь Лин. Его рука, неуверенно, коснулась плеча Сычжуя. — Это мы виноваты. Мы втянули тебя в это. - Да, — тут же согласился Лань Цзинъи, усаживаясь с другой стороны. — Дураки мы, Юань. Полные дураки. Они умолкли. Спорить больше не хотелось. Альфа-инстинкты Цзинь Лина, обычно такие агрессивные и доминантные, теперь кричали о другом — о защите. О необходимости успокоить, обезопасить своего омегу. Он изо всех сил старался загнать обратно свои буйные феромоны, сделать их нейтральными, обволакивающими. Лань Цзинъи, как бета, не испытывал такого мощного гормонального давления, но его преданность друзьям и чувство ответственности глодали его изнутри не меньше. - Они нас найдут, — тихо, но уверенно произнес Цзинь Лин. — Мой дядя… он угрожает переломать ноги всем подряд, если со мной что-то случится. Он не оставит это просто так. - А мой отец… — голос Сычжуя дрогнул. — Папа… они будут так переживать. - Ханьгуан-цзюнь обшарит каждую пядь земли, — добавил Лань Цзинъи. — Он лучший из нас. Он найдет. Они сидели рядом в темноте, плечом к плечу, прижимаясь к дрожащему Сычжую. Цзинь Лин достал из своего мешочка "Цинькунь" флягу с водой — последнюю — и протянул Юаню. - Пей. Тебе сейчас важнее. Сычжуй хотел отказаться, но горло пересохло от слез. Он сделал несколько мелких глотков и вернул флягу. - Спасибо. - Ешь, — Лань Цзинъи сунул ему в руку последнюю лепешку, которую припрятал. Запасы, которые благоразумно собрал Сычжуй, подходили к концу. - Но это же последняя… — попытался возразить Сычжуй. - Ешь, я сказал, — мягко, но настойчиво повторил Цзинъи. — Мы продержимся дольше. Сычжуй медленно разломил лепешку на три части и протянул им. - Тогда вместе. В тишине пещеры, в полной темноте, они съели свой последний ужин. Споры прекратились. Осталось только ожидание и тихая, но крепкая поддержка друг друга. Сычжуй, зажатый между двумя телами, понемногу успокаивался. Его дыхание выравнивалось, дрожь утихала. Запах страха и отчаяния потихоньку начал отступать, сменяясь усталой покорностью. Они не знали, сколько времени прошло — час, два, несколько? Время в темноте текло иначе. Сычжуй дремал, опираясь на плечо Цзинь Лина, когда тот внезапно напрягся. - Тише. Все замерли. Сычжуй прислушался. Сначала ничего, кроме собственного сердцабиения. А потом… очень далекий, приглушенный толщей камня, но такой желанный звук. Дзинь… Еле слышный, чистый, как горный родник, звук струны. Сычжуй вздрогнул всем телом и поднял голову. Сердце заколотилось в груди, уже от надежды. - Это… «Расспрос»? — прошептал Лань Цзинъи, не веря своим ушам. Дзинь! — звук повторился, ближе и отчетливее. Это была техника Клана Лань. Они искал их. Слезы снова навернулись на глаза Сычжуя, но на этот раз — от облегчения. - Отец… — выдохнул он. Цзинь Лин вскочил на ноги и начал колотить кулаками по каменной стене, крича что есть мочи: - МЫ ЗДЕСЬ! МЫ В ПЕЩЕРЕ! СЮДА! Лань Цзинъи присоединился к нему, и скоро их голоса слились в единый исступленный крик. Сычжуй, собрав последние силы, тоже поднялся и прислонился к стене ладонями, как будто мог через камень передать свое присутствие. Им ответил новый звук — не струны, а мощный, сокрушительный удар. Каменная стена снаружи вздрогнула, посыпалась пыль и мелкие камешки. Еще удар. И еще. Свет. Резкий, ослепительный, он ворвался в пещеру, заставив всех троих зажмуриться. В проеме, в облаке каменной пыли, стояла высокая, прямая, как нефритовый клинок, фигура в белых одеждах. За спиной у него, озаренная утренним солнцем, виднелась вторая фигура — Лань Сичэнь. Лань Ванцзи стоял неподвижно, его безупречное лицо было подобно высеченной из льда маске, но золотые глаза, горящие, как расплавленное солнце, метнулись по пещере, выхватывая из полумрака трех грязных, изможденных подростков. Его взгляд задержался на Сычжуе, на его бледном, заплаканном лице, на дрожащих руках. Сычжуй не помнил, как оказался рядом. Он просто бросился вперед, спотыкаясь о камни, и вцепился в белоснежные одежды отца, пахнущие сандалом и холодным высокогорным воздухом. Он спрятал лицо в его груди, и все, что он смог выговорить, был бесконечный, прерывающийся всхлипами шепот: - Прости… прости, отец… Я больше… никогда так не буду… Больше никогда… Лань Ванцзи не сказал ни слова. Он просто обнял его, крепко-крепко, одной рукой прижимая к себе, а другой гладя по волосам, снимая пыль и сор. Это молчаливое прощение, эта твердая, надежная опора стали для Сычжуя последней каплей. Он обмяк в объятиях отца, рыдая уже беззвучно, от всей накопившейся за эти дни муки. Лань Сичэнь тем временем помог подняться Цзинь Лину и Лань Цзинъи, бегло оценив их состояние взглядом опытного лекаря. - Идем, — сказал он просто, и его спокойный, ровный голос вернул их к реальности. — Все ждут. --- В то время как трое «исследователей» выбирались из западни, в Облачных Глубинах царила атмосфера, которую можно было резать ножом. Вэй Усянь не находил себе места. Он метался по залу Цзиньши, словно раненый зверь, то подбегая к окну, то заламывая руки. Его обычно оживленное лицо было бледным и осунувшимся, глаза покраснели и опухли от слез. - Три дня! — всхлипывал он, обращаясь к Цзян Чэну, который сидел у стола с каменным лицом, сжимая в кулаке чашку с чаем так, что вот-вот раздастся хруст фарфора. — А-Чэн, три дня! Где они? Что с ними? Они же могли замерзнуть, умереть с голоду, на них могло что-то напасть! А-Юань… у него ведь скоро… — он не договорил, снова разрыдавшись. - Хватит реветь! — рявкнул Цзян Чэн, ударяя кулаком по столу. Чашка подпрыгнула, чай расплескался. — Ты думаешь, мне легко? Моего племянника там нет!? И твоего сына тоже! Но нас, между прочим, заперли здесь, как каких-то непотребных! Их действительно изолировали. Лань Цижэнь, с лицом, выражавшим глубочайшее разочарование и тревогу, после первых же суток поисков велел им оставаться в Гусу. Аргумент был железным: Вэй Усянь, в своем отчаянном состоянии, мог ненароком навредить детям своей тёмной энергией, если та внезапно проснется. А Цзян Чэн, с его вспыльчивым характером и яростью, мог в панике совершить непоправимое. Их инстинкты, обостренные до предела, были не помощниками, а угрозой. Поэтому они были под своего рода домашним арестом под присмотром самого Лань Цижэня, который заходил к ним по несколько раз в день — то ли чтобы убедиться, что они не перегрызли друг другу глотки, то ли чтобы проверить, не разнесли ли они обитель в пыль от беспокойства. - Но они же наши дети! — рыдал Вэй Усянь, подходя к Цзян Чэну и хватая его за рукав. — Я не могу просто сидеть здесь! Я не могу! Цзян Чэн смотрел на него, и его собственное сердце сжималось от боли. Он видел в Вэй Усяне, не могущего Старейшему Илин, а того самого испуганного подростка, который боялся собак и искал у него защиты. Его гнев утих, сменившись тяжелой, гнетущей беспомощностью. Он ненавидел это чувство. - Успокойся, — прохрипел он, отводя взгляд. Его голос прозвучал неожиданно тихо. — Они… они все в тебя. Упертые, бестолковые, лезут куда не надо. Ничего с ними не случится. Они выживут. Обязательно. Он не умел утешать. Никогда не умел. Но он попытался. И Вэй Усянь, похоже, почувствовал это. Он просто припал к его плечу, продолжая тихо плакать, и Цзян Чэн не оттолкнул его. Он сидел неподвижно, чувствуя, как сквозь ткань его одежды проступают горячие слезы, и смотрел в одну точку, мысленно кляня всех богов и демонов на свете, лишь бы это дурак Цзинь Лин был цел. И Сычжуй. И даже этот шумный Лань Цзинъи. Лишь бы все были живы. Дверь открылась без стука. На пороге стояли Лань Ванцзи и Лань Сичэнь, а за их спинами, грязные, бледные, но ЖИВЫЕ, стояли трое пропавших. Вэй Усянь замер на мгновение, не веря своим глазам. Потом он сорвался с места с криком, похожим на вопль раненого животного, и бросился вперед. - А-ЮАНЬ! ЦЗИНЬ ЛИН! ЦЗИНЬИ! Он схватил Сычжуя в объятия первым, ощупывая его лицо, руки, плача и смеясь одновременно. - Ты цел? О, мой мальчик, мой хороший мальчик! — потом он потянул к себе Цзинь Лина, прижимая его к себе так, что тот аж крякнул. — А-Лин! — и обхватил рукой Лань Цзинъи, прижимая всех троих к своей груди, как будто боялся, что их снова заберут. — Вы живы… вы все живы… Цзян Чэн поднялся медленнее. Его лицо было искажено такой бурей эмоций — облегчением, яростью, безумной радостью и желанием немедленно начать крушить все вокруг, — что он на секунду застыл. Потом он сделал шаг вперед, и его лицо снова стало грозовым. - ВЫ… — его голос громыхнул, заставляя всех троих вздрогнуть и инстинктивно прижаться к Вэй Усяню. — БЕЗМОЗГЛЫЕ, НАХАЛЬНЫЕ… Но он не успел закончить. Вэй Усянь, все еще обнимая детей, поднял на него взгляд, полный слез, но уже с просьбой. - А-Чэн… позже. Пожалуйста. Сначала дай мне их осмотреть. Цзян Чэн сглотнул ком в горле, сжал кулаки и, скрепя сердце, кивнул. Его взгляд, полный немых угроз и обещаний «мы еще поговорим», скользнул по всем троим, задерживаясь дольше всего на Цзинь Лине. Тем временем в зал вошел Лань Цижэнь. Он молча осмотрел вернувшихся и кивнул Лань Ванцзи и Лань Сичэню. - Отведите их в покои. Пусть отмоются, переоденутся. Потом — к лекарю. Лань Ванцзи мягко, но настойчиво высвободил Сычжуя из объятий Вэй Усяня. Его взгляд на сына был безмолвным, но красноречивым. В нем читались и упрек, и бесконечное облегчение, и забота. Он положил руку на плечо Сычжуя и повел его из зала. Лань Сичэнь последовал его примеру, взяв под локти Цзинь Лина и Лань Цзинъи. Вэй Усянь смотрел им вслед, пока дверь не закрылась. Потом его ноги подкосились, и он рухнул на пол, снова заливаясь слезами, но теперь — от спасения. Цзян Чэн подошел и грубо потрепал его по волосам. - Ну вот, — буркнул он. — Дожили. Теперь успокойся наконец. --- Несколько часов спустя, чистые, переодетые в свежие белые одежды Гусу Лань и накормленные горячей похлебкой, трое виновников стояли в том же зале. На этот раз перед строгим судом. Цзян Чэн ходил перед ними взад-вперед, его фиолетовые одежды развевались от резких движений. Вэй Усянь сидел рядом, его лицо все еще было бледным, но слез уже не было. Он смотрел на детей с выражением, от которого у всех троих скручивало живот от стыда. Это был взгляд, полный такой глубокой, бездонной боли и переживаний, что любое наказание казалось бы милосердием по сравнению с ним. Лань Ванцзи и Лань Сичэнь стояли по бокам, как два нефритовых стража. Их молчание было красноречивее любых криков. - Итак, — начал Цзян Чэн, и его голос был низким и опасным. — Кто из вас троих, одаренных, додумался уйти из Облачных Глубин без спроса? В погоне за каким-то мифическим артефактом? БЕЗ СИГНАЛЬНЫХ РАКЕТ? Цзинь Лин, всегда такой дерзкий, потупил взгляд. Лань Цзинъи елозил ногой по полу. Сычжуй стоял, не поднимая головы, его ресницы были еще влажными от недавних слез, а щеки горели румянцем. Приближающаяся течка делала его особенно чувствительным, и вся эта ситуация была для него пыткой. - Я… это я предложил, — выдохнул Цзинь Лин. - Нет, я его уговаривал! — тут же вступился Лань Цзинъи. - Меня… меня уговорили, но я мог бы отказаться, — тихо добавил Сычжуй. - МОГ БЫ? — взревел Цзян Чэн. — ДА ВЫ ВСЕ ТРОЕ ЗАСЛУЖИВАЕТЕ, ЧТОБЫ ВАМ НОГИ СЛОМАЛИ! ЧТОБЫ ВЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ ИЗ СВОИХ ПОКОЕВ НЕ ВЫХОДИЛИ! ВЫ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, ЧТО ТВОРИЛОСЬ ЗДЕСЬ? ВЫ ВООБЩЕ ДУМАЛИ ЧЕМ-НИБУДЬ, КРОМЕ СВОЕГО ГЛУПОГО САМОЛЮБИЯ? Он обрушил на них всю свою накопившуюся ярость и страх. Он кричал до хрипоты, перечисляя все их глупости, безрассудство и эгоизм. Он грозился, что лишит Цзинь Лина наследия, отправит Лань Цзинъи на год в медитацию в пещеру, а Сычжую запретит когда-либо покидать Гусу. И через все это Вэй Усянь молча смотрел на них. Его взгляд был тяжелым, как свинец. Когда Цзян Чэн на мгновение остановился, чтобы перевести дух, Вэй Усянь медленно поднялся. Он подошел к ним вплотную. Он не кричал. Он не угрожал. Он просто смотрел на каждого по очереди, и его голос дрожал, когда он заговорил. - Три дня, — сказал он. — Я не спал. Я не ел. Я думал, что схожу с ума. Я представлял вас мертвыми в канаве. Я представлял, как А-Юань замерзает один в темноте, и мне хотелось разорвать весь мир на части. Он посмотрел на Сычжуя, и его глаза снова наполнились слезами. - Ты же мой разумный мальчик. Ты же всегда обо всем думаешь. Почему? Почему ты не остановил их? Почему не сказал мне? - Папа… — голос Сычжуя сорвался. — Прости… Я так виноват… Потом Вэй Усянь повернулся к Цзинь Лину. - А ты… А-Лин. Ты же знаешь, как твой дядя за тебя держится. Как он за тебя боится. И ты пошел на такой риск? Цзинь Лин сжал губы, пытаясь сохранить остатки своего достоинства, но его подбородок предательски дрожал. И наконец, Вэй Усянь посмотрел на Лань Цзинъи. - И ты, Цзинъи. Ты же должен был за ними присматривать. Вы же все трое — одна команда. Вы отвечаете друг за друга. Он обвел их всех взглядом, и его лицо исказилось от боли. - Я так вас люблю. Вы все для меня как родные... И мысль, что я мог вас потерять… — он не договорил, просто покачал головой. Это было хуже любого крика Цзян Чэна. Их пронзило чувство вины настолько острое и болезненное, что они готовы были провалиться сквозь землю. Даже Цзинь Лин не мог сдержать слез. Они текли по его щекам молча, оставляя влажные следы. - Мы больше не будем, — прошептал Сычжуй, и его тело снова затряслось от беззвучных рыданий. — Клянусь. Больше никогда. - Да, — хором, еле слышно, проскандировали Цзинь Лин и Лань Цзинъи. Цзян Чэн, выкрикнув всю свою ярость, тяжело дышал. Он посмотрел на Вэй Усяня, на его измученное лицо, и вздохнул. Гнев ушел, оставив после себя лишь леденящую усталость. - Месяц, — сказал он отрывисто. — Месяц вы все трое под строгим домашним арестом. Никаких ночных охот. Никаких прогулок за пределы Гусу. Усиленные тренировки и переписывание правил. И… — он сурово посмотрел на них, — если я хоть раз еще услышу о чем-то подобном, мои угрозы не останутся просто угрозами. Понятно? - Понятно, дядя, — тут же ответил Цзинь Лин. - Понятно, глава Цзян, — кивнул Лань Цзинъи. - Понятно, — еле слышно прошептал Сычжуй. Лань Ванцзи наконец нарушил молчание. Он подошел к Сычжую и снова положил руку ему на плечо. - Иди отдыхай, — сказал он тихо. Его голос был ровным, но в нем слышались отголоски пережитой бури. — Ты на грани. Сычжуй кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он позволил отцу увести себя. Лань Сичэнь жестом велел следовать за собой Цзинь Лину и Лань Цзинъи. Когда зал опустел, Вэй Усянь снова опустился на пол и закрыл лицо руками. Цзян Чэн подошел и сел рядом, прислонившись спиной к той же столешнице. - Дураки, — буркнул он уже беззлобно. - Зато наши, — с легкой, усталой улыбкой ответил Вэй Усянь. — Все в нас, как ты и сказал. Цзян Чэн фыркнул, но не стал спорить. Они сидели в тишине, слушая, как вдали затихают шаги их детей, которые были живы, здоровы и, пусть и ненадолго, усвоили один из самых тяжелых уроков в своей жизни. Урок ответственности. И урок той безграничной, всепрощающей любви, что ждала их дома, какой бы грозной маской она ни прикрывалась.