universe.

виктор чувствует себя трупом, который еще удивительно функционирует. выпирающие синие вены обвивают его тело, словно толстые нитки, в любой момент готовые затянуться. прозрачная кожа, как показатель его сломанности. ‎ ‎тело гниет с ноги. она закована в ортезе, как в кандалах, которые ограничивают и усмехаются. костыль становится третьей рукой, третьей ногой. виктор загрязнен отвратительной скверной, черной и ядовитой. она смешивается с кровью. каждое утро вставать с постели тяжелее, холодные простыни забирают его обратно, конечности сводят судороги. сама смерть тянет виктора за ноги в абсолютное ничего. ‎ ‎сил не остается на походы в душ, но виктор всегда был слишком упорным. под горячей водой он трет себя мочалкой, лишь бы скверна сошла с его тела и затерялась в сливе. кожа уродливо краснеет под давлением грубой мочалки. ‎ ‎скверна доходит выше. корсет удерживает позвоночник и не дает ему рассыпаться. когда все было не так плохо, врачи говорили, что виктору не хватает кальция. виктор знает, что кальций есть в таблице менделеева. штифты превращаются в единое целое с его спиной. холодный металл срастается с кожей и становится продолжением его тела. виктор — это неаккуратная конструкция из болтиков и винтиков. ‎ ‎его мозг почти не испорчен. «почти», потому что виктор перестает ориентироваться во времени и датах. цифры сливаются воедино. иногда он забывает, куда положил циркуль. виктор мечтает, что циркуль окажется в его горле, и мучения уйдут. ‎ ‎он все еще умеет решать сложные уравнения и мастерить что-то, но отвертка стала падать из рук, а линейку держать все тяжелее. линии на чертежах кривые, расплывчатые, как мысли виктора. он забывает поесть, а может, вовсе добровольно отказывается от еды. его жизнь стоит на таймере у самого бога, у самой вселенной. ‎ ‎виктор погружается с головой в работу и остается ночевать в лаборатории. спит на твердой поверхности стола, теряется в расчетах. так проще. так легче. ‎ ‎он потерял надежду, когда костыль заменил трость, а может, когда проффесор сказал подождать им десять лет. виктору хочется посмеяться и зарыдать, отвратительно, размазывая слезы по щекам и задыхаясь от нехватки воздуха. откуда ему взять десять лет? виктор не уверен в том, что вселенная оставит ему хотя бы десять секунд. он уже мало в чем уверен. хеймердингер будто не замечает его состояния, не замечает подкосившихся ног, осанки и трясущихся рук. у йордлов нет проблем со временем. сколько проффесору? триста с чем-то? виктор умрет в тридцать три, захлебнувшись в крови, которая пачкает его платки и рукава рубашек. у него нет сотни лет на изменение мира и предотвращение своего недуга. ‎ ‎скверна обходит его сердце. это довольно прискорбно. было бы не плохо, если бы эмоции и чувства испарились, оставив после себя пустоту и просторы для чего-то более значимого. но, как выяснилось, вселенная не любит виктора. она преподнесла ему наказание в виде джейса талиса. джейс талис смотрит сочувственно и нежно на виктора, безгранично понимающий и теплый, старающийся помочь. джейс одновременно рядом и нет. он вечно пропадает в гадкой политике, национальных конфликтах, в свете софитов и аплодисментов, будто и не было этих семи лет синхронизации разумов, совместной работы и мечты, разделенной на двоих. но в конце концов талис всегда возвращается. уставший, (почти) разбитый, как и виктор, со своими щенячьими глазами и заботой. ‎ ‎виктор мог бы впустить его в свое сердце, но время утекает сквозь пальцы, и страх все еще трепещет на подкорке мозга. нет смысла говорить о чем-то сейчас, может, три года назад что-то сложилось, но в данный момент виктор тонет в болезни, а джейс — во лжи и интригах. в другой временной линии у них бы получилось. возможно. ‎ ‎любовь к джейсу вышла за все рамки, она поднялась по всем ступенькам, прошла все этапы и горит звездочкой на черном небосводе. виктор ничего не требует, но ему самую малость больно, что в этом мире у них сложилось так. ‎ ‎виктор теряется окончательно, когда начинает слышать хекс-ядро. его голос заглушает мысли, затуманивает разум. он больше не возвращается домой. разрушает свое тело в лаборатории, освещенной фиолетовым свечением. сидит на полу, прижимая тощие колени к груди. жалкая попытка стать меньше. ноги и руки безумно болят, потому что вырезанные на коже руны кровоточат. он уже на дне, и всплыть на поверхность не выйдет. ‎ ‎и когда в зале совета виктор истекает кровью, а его кости ломаются под обвалами, он даже не против такого исхода. ‎