буслы

      Фэн Синь разливает кипяток по двум чашкам, и постепенно вода принимает розоватый оттенок, похожий на тот, что закатное июльское солнце сейчас расплескало по облакам-блюдцам. Фэн Синь рыскает по полкам и тумбочкам, надеясь найти что-то к чаю и, обнаружив последнюю пару шоколадного печенья, кладёт на мелкую тарелочку, ставит её и чашки на поднос, не забывая и о сахарнице. Он шустро выходит во двор с подносом в руке и узорчатым старым покрывалом на плечах, висящим словно плащ. Летняя жара уже спадает, лёгкий ветерок разбавляет зной и приятно касается распаренной в бане кожи. Фэн Синь, огибая цветочные клумбочки, аккуратно высаженные вдоль каменной дорожки, идёт к небольшому вишнёвому саду, расположившемуся прямо напротив бани. Меж двух пышных вишень — дубовая лавица с резными ножками, на которой сидит Му Цин. Фэн Синь, поддавшись моменту, замедляет шаг и вовсе замирает, стоит с подносом в руках и смотрит вперёд, на Му Цина. Лучи заходящего солнца путаются в его чёрных волосах, всё ещё влажных, точёную фигуру и острые плечи сглаживает шёлковый домашний халат, лента от которого сползает с лавки и едва касается земли, а шелест листьев вишен скрывает мелодию, которую Му Цин напевает сам себе под нос, вытирая кончики волос полотенцем. В воздухе всё ещё пахнет чем-то хвойным, вдалеке над полем летят два аиста: они несутся, словно наперегонки, постоянно подрезая, пересекают путь друг другу. Фэн Синь снова глядит на Му Цина: тот сидит с поднятой вверх головой, и Фэн Синь вдруг почему-то уверен, что Му Цин тоже провожает взглядом двух аистов.       — И долго ты там стоять собрался? — раздаётся голос Му Цина, и Фэн Синь, возвращаясь к реальности, быстро оказывается у лавицы.       — И давно ты заметил? — он аккуратно ставит поднос на лавку, с максимальной осторожностью двигая бесчисленные стеклянные бутыльки и мешочки. Му Цин не поворачивает головы, лишь косится в сторону на свои бутыльки и спешит забрать их из чужих рук.       — Ты гремишь чашками и ложками на всю деревню, только глухой тебя не услышит.       — Я чай заварил.       — Какой ещё чай после такой парилки?! Жара на улице.       — Какой-какой, твой любимый, какой ж ещё! Каркаде.       Му Цин на это ничего не отвечает, двигает чашку к себе ближе. Фэн Синь, улыбаясь, добавляет ему ложку сахара в кружку и садится рядом. Ему открывается прекрасный вид на длинные ноги, вытянутые вперёд. Взглядом он скользит от лодыжек вверх к бёдрам, на внутренней стороне ещё видны следы укусов и красноватых пятен. Фэн Синь смотрит, делает пару глотков из кружки, вспоминая жар чужой кожи на языке, обжигающей сильнее горячего чая. Выше на бёдрах и боках, Фэн Синь уверен, отметины от его крепких рук, и мысли о них отдаются покалыванием царапин на плечах — Му Цин цепкими пальцами впивался в кожу Фэн Синя, прижимаясь к нему, заглушая громкие стоны, уткнувшись куда-то чуть ниже ключиц.       Фэн Синь не может отвести взгляд, продолжая рассматривать каждый миллиметр светлой нежной кожи, не скрытой за тканью халата, громко сёрбает чаем. В тысячно-какой-то раз, он сбился со счёта, наблюдает за Му Цином, за каждым его жестом, вздохом и взмахом ресниц. Смотреть на него — никак не надоедает. Фэн Синь клянётся, что даже потеряв память, забыв своё имя и дом, он без труда расскажет о едва заметной ямочке на левой щеке Му Цина, о каждой родинке, скрытой от всех под одеждой.       Му Цин отпивает из своей чашки, чувствуя на себе жадный взгляд, молча пытается запахнуть халат и подвязать его лентой. На лице его смесь из раздражения и смущения.       — Да ладно, не закрывайся, чего я там не видел, — Фэн Синь ставит почти пустую кружку на поднос, разделяющий их друг от друга.       Му Цин хочет закрыться от любопытного взгляда. Боится, что не устоит и сам, пойдя на поводу, захочет показать всё.       — Меня продует, — отвечает Му Цин, в первую очередь, убеждая самого себя.       Фэн Синь тут же помогает ему завязать пояс и стелет на ноги покрывало, ютившееся на его плечах.       Му Цин картинно закатывает глаза, а свою полуулыбку прячет в чашке с каркаде.       — Так если мёрзнет наша принцесса, то, может, лучше в дом? Вот, — Фэн Синь рукой проводит по влажным длинным волосам, — голова мокрая, застудишь.       «Принцесса», поперхнувшись чаем, локтём ударяет в бок, лишь каким-то чудом не сбросив на землю поднос.       — Хочешь — иди, сам ведь припёрся, — Му Цин ставит чашку на поднос, подтягивает покрывало чуть выше себе на колени.       Ещё минут десять назад Му Цин не мог позволить себе даже в мыслях отпустить широкие плечи, отстранить от себя, а сейчас — гонит прочь. Фэн Синь этому всякий раз удивляется, но знает, что это напускное. Искренность Му Цина, как редкий цветок, раскрывается в его действиях: в том, как он с улыбкой пьёт приготовленный ему чай, в завтраке на столе и собранным обедом на работу в поле. В его редких объятьях, в пронзительном взгляде и удивительно нежных и сильных ладонях, которыми он иногда массирует шею, плечи и спину Фэн Синю после тяжёлого рабочего дня. Фэн Синь больше доверяет его действиям, и если в него ещё не летит всё тот же несчастный поднос или чашка — значит, он может остаться. Должен.       — Хотя, — начинает Му Цин тихо, пальцем постукивая по бутыльку с маслом для волос, и оборачивается, — поможешь мне.       Фэн Синю очень хочется как-нибудь съязвить, но что-то внутри подсказывает придержать язык за зубами, поэтому он выжидающе смотрит на Му Цина, замечая, как черты его лица будто бы смягчаются.       — С волосами, — Му Цин протягивает расчёску так, будто бы вверяет свою жизнь Фэн Синю в руки, а тот пялится на расчёску в руке, словно видит её впервые.       — Хочешь, чтобы я расчесал твои волосы? — он встаёт с лавки медленно, неуверенно показывая пальцем сначала на себя, а затем на чужие волосы.       Му Цин не отвечает, лишь смеряет слегка раздражённым взглядом и шумно вздыхает.       — Да ладно, понял я, понял.       Расчёска легко проходит по волосам, пряди сливаются в единое чёрное полотно, по которому Фэн Синь, вторя расчёске, проводит пальцами, аккуратно и невесомо — так касаются драгоценного шёлка. Зубчики щекочут нежную кожу на шее, когда он собирает волосы снизу — Му Цин едва заметно вздрагивает — осторожное медленное движение от корней до ровно подрезанных кончиков.       — Это для кожи головы, — Му Цин оборачивается и протягивает бутылёк.       Фэн Синь открывает крышечку, в нос ударяет резкий травяной запах. Он льёт немного на макушку и ставит средство на лавку.       — Сначала себе на руки, — слышится вместе со вздохом.       — Да какая разница.       Он осторожно начинает втирать масло, пытаясь равномерно распределить средство. Пальцами Фэн Синь легко массирует кожу, повторяя однообразные круговые узоры. Му Цин заметно расслабляется, напряжение, державшее его шею ровно натянутой струной, улетучивается, а сам он, ведомый, подставляется под касания.       Фэн Синь невольно улыбается и следует новым указаниям Му Цина: голос его тихий, слышный лишь потому, что они так близко друг к другу. Он наносит маску на волосы и почти нехотя отпускает их — Му Цин всё также тихо говорит, что нужно подождать пять минут. Руки Фэн Синя тотчас опускаются на плечи Му Цину, скользят вперёд к груди, забираясь под халат, огибая ключицы, затем снова вверх к шее. Фэн Синь растирает затёкшие мышцы, одной рукой поднимает его подбородок вверх. Му Цин молча смотрит на него, мелко и едва заметно вздрагивая от тёплых рук. Смотрит выжидающе. Фэн Синю кажется эта сцена до боли знакомой.       Несколько лет назад, серой осенью, в отвратительно дождливый и грязный день, Фэн Синь держал лицо Му Цина в своих руках: осунувшееся, нездорово бледное. В тёмных глазах не было знакомых ему искр и молний, которыми они прежде обменивались при случайных встречах возле сельского клуба, споря об очередной чепухе. Волосы его, прежде отвратительно ярко блестевшие на свету дискошара всё того же проклятого клуба, были немыты и спутаны. Раненный в самое сердце уходом матери, Му Цин был будто бы готов уйти вслед за ней, оставив этот дом гнить в одиночестве, подобно и ему самому. Фэн Синь не мог позволить этому случиться и остался с ним. Назло. Вопреки. Ради него.       Сейчас всё иначе: лицо Му Цина донельзя красивое, кожа мягкая, как пёрышко, а глаза, жгучие угли, пышат жизнью.       Он помнит, как в тот самый день хотелось разделить ту боль, забрать её всю себе поцелуем, тем самым всколыхнуть Му Цина, заставить его злиться, кричать, выпустить всю горечь наружу. Фэн Синь был уверен, что словами он ни за что не смог бы донести всё то, что разрывало его изнутри. Тот лишь обескураженно моргал в ответ. На мгновение раздражение промелькнуло в его глазах — Му Цин оттолкнул Фэн Синя, точнее попытался: сил попросту не было; и, ухватившись за его рубаху, прильнул к груди.       Фэн Синь наклоняется к лицу Му Цина и целует его, гладит большим пальцем щёку. Его не отталкивают: Му Цин цепляется за предплечье Фэн Синя, пытаясь аккуратно развернуться, чтобы не скинуть с лавки поднос, кружки и баночки. Фэн Синь отстраняется, и наблюдает, как Му Цин элегантно подхватывает покрывало, почти свалившееся на землю, небрежно укладывает на лавку и, взявшись за спинку, встаёт на колени. Фэн Синь, будто под гипнозом, смотрит как скользит ткань халата по чужому плечу и чудом только не скулит, когда Му Цин поправляет её обратно. Магнитом его руки тянутся к Му Цину под халат: к его плечам, ровной спине и бокам, заключают его в замок. Фэн Синь держит его крепко и лишь на секунду проклинает день, когда он сделал спинку для этой лавки, «чтоб сидеть было удобнее». Ведь эта деревяшка не позволяла прижаться к нему всем телом и ощутить его так близко, как только возможно. Фэн Синь пытается вновь поцеловать Му Цина, но утыкается в его ладонь, которая не даёт коснуться заветных губ.       — Пять минут, — мурлычит Му Цин, не убирая ладони со рта Фэн Синя.       Тот лишь вскидывает бровью и хмурится.       — Прошло пять минут, маску нужно смыть.       Фэн Синь шумно вздыхает, каким-то чудом сдерживает ругань, трётся губами о ладонь Му Цина и оставляет кроткие поцелуи. Му Цин же тихонько смеётся, слезает с лавки, обходит её, берёт Фэн Синя за запястье и ведёт за собой в сторону бани.       — А с остальным, — Му Цин разворачивается на пороге предбанника, смотрит прямо Фэн Синю в глаза и пальцем постукивает по его нижней губе, — закончим дома.