И повторится вновь

Наступали такие вечера, когда мир за окном терял четкие очертания, а светящийся экран становился единственной реальностью. В своей комнате, укутанной мягким светом настольной лампы, Есения отгораживалась от слякотных сумерек старым клетчатым пледом. Это был ее ритуал и ее убежище, где она предавалась единственно важному чтению. Ее цифровой пристанью был не просто сайт с множеством мыслимых и немыслимых работ и фандомов, а особая вселенная, посвященная сериалу «Сверхъестественное». В частности был сад, выращенный автором под именем ElysianFields. Она нашла его в одну из тех унылых ночей, когда душе нужно не просто действие, а отзвук собственных чувств, не диалоги, а молчаливое понимание. И Есения его обрела. Анна, за этим поэтичным ником скрывалось простое и теплое имя, не писала тексты. Она создавала сюжеты из полутонов и тишины. Ее Дин и Кастиэль были не просто персонажами; они становились воплощением двух одиноких вселенных, тяготеющих друг к другу. Читая ее, Есения узнавала в чужих историях отголоски своих собственных, невысказанных переживаний. В тот вечер, вернувшись с лекций, она, по своему обыкновению, заварила чай с облепихой и открыла заветную страницу. Сердце ее, привыкшее к тихому ожиданию, на мгновение замерло: на самом верху, словно новая звезда, сияло оповещение о свежей главе, опубликованной всего час назад. Глава уже успела собрать десятки восторженных комментариев: целый хор признаний, в котором ей так хотелось прозвучать своей, особенной нотой. Девушка начала читать с почти благоговейной жадностью, затаив дыхание, боясь спугнуть магию. Сцена была наполнена напряжением после долгой, изматывающей ссоры. Дин, как всегда, отступал в свою броню, а Кастиэль наступал, приковывая его к месту силой своего отчаяния. ...Дин отшатнулся, ощутив за спиной холодный металл «Импалы» — последний оплот его одиночества. — Хватит, Кас! Оставь! Но Кастиэль не отступил. Он приблизился вплотную, так, что Дин чувствовал его дыхание на своих губах. Глаза ангела пылали не небесной синевой, а мраком низвергнутой звезды, вобравшей в себя всю боль мира. — Ты научил меня чувствовать, Дин, — прошептал он, и его голос звучал властно и густо, лишенный прежней наивности. — Так прими последствия. И он поцеловал его. Это не был вопрос или просьба. Это был приговор. Поцелуй был яростным, почти жестоким, отнимающим воздух и волю. В нем была ярость стихии, горечь тысячелетнего одиночества и всепоглощающая жажда, сильнее инстинкта утопающего. Дин пытался сопротивляться, оттолкнуть его, но его собственные руки предательски впились в ткань пальто Кастиэля, притягивая ближе, растворяясь в этом отчаянном, безумном слиянии... Есения перечитала этот отрывок трижды, и по ее коже пробежала смущающая волна жара. Она чувствовала каждую фразу, будто то было прикосновение к обнаженным нервам. Закончив, она несколько минут сидела неподвижно, позволяя прочитанному отзываться в ней тихим эхом. Затем ее пальцы сами потянулись к клавиатуре. Она писала отзыв не в порыве восторга, но с трепетом, подбирая слова, стараясь выразить не просто признательность, а то сокровенное потрясение, что пробудил в ней текст. Прежде чем отправить, она машинально пробежалась глазами по другим комментариям. «Боже, как же это жарко!», «Кастиэль бесподобен!», «Это гениально!». Читать эти дифирамбы было приятно; это было единое поклонение у алтаря общего кумира. Но была в этом удовольствии и странная, терпкая нота. Неужели... ревность? Да, нечто похожее. Ей втайне хотелось, чтобы эта глава, этот яростный поцелуй, эти слова были обращены только к ней одной. Чтобы лишь она одна могла разгадать все тайные послания, вплетенные Анной в ткань повествования. И вот чудо. Спустя полчаса, в кое она вновь перечитывала свое послание, терзаясь сомнениями, под ее комментарием появился ответ. Не просто «спасибо». Анна написала: «Спасибо тебе, Есения, что всегда видишь самую суть. Твои слова, как ключ, который открывает дверь и показывает, что все было не зря. Бесконечно это ценю». И в конце маленькое, алое сердечко. Почему этот простой знак вызывал в ее груди сладкий, почти болезненный трепет? Есения понимала это с пугающей ясностью. В безбрежном океане цифрового пространства, среди сонма восторженных читателей, автор, ею боготворимый, заметил именно ее. Избрал ее взгляд. Она ответила не смайликом, а словами: личными, обращенными к самой Есении. Этот алый символ был уже не просто знаком вежливости; он стал тихим, интимным знаком, нитью, протянутой через километры виртуальной пустоты. Это была краткая депеша, гласившая: «Я тебя вижу. И ты не такая, как все». Именно в такие моменты Есения с пронзительной отчетливостью осознавала: ее чувства давно перестали быть лишь читательской привязанностью. Ее влекла не только Анна-автор, но и Анна-собеседник, чью душу, ум и отзывчивое сердце она угадывала за каждой строкой их недолгих бесед. Она влюблялась в голос, которого не слышала, в улыбку, которую не видела, в человека, жившего в другом городе, отделенном от нее часами пути и целой непрожитой жизнью. Мысль о поездке, зародившись как безумная, мимолетная фантазия, с каждым новым алым сердечком, с каждой главой, будто написанной для нее одной, пускала корни, становясь навязчивой идеей. А что, если?.. — шептал внутренний голос, когда она в сотый раз смотрела на карту города, где жила ее муза. Но вслед за мечтой приходили и терзания. Разум, все еще цеплявшийся за здравый смысл, бил тревогу. Интернет — это одно, — сурово говорил он, — а реальность — совсем другая. Ты влюбилась в призрак, в образ, созданный твоим же воображением. Что, если в жизни она окажется совсем другой? Что, если эта встреча разрушит все очарование? Она представляла себе неловкость внезапного появления, возможное разочарование в глазах Анны, горькое осознание собственной опрометчивости. Стоило ли рушить этот хрустальный дворец, что они так бережно выстроили в переписке, ради сомнительной авантюры? И все же, глядя на эти слова и алое сердечко, горящее на экране, Есения чувствовала: она готова рискнуть. Готова обменять эту идеальную виртуальную идиллию на суровую правду, какой бы она ни была. Потому что иначе ей оставалось вечно сидеть по эту сторону экрана, в тоске глядя на чужое, такое близкое, счастье, которое, возможно, могло бы стать и ее собственным. Сон накатил на девушку внезапно, как теплая, густая волна, унося прочь все тревоги и сомнения. Он был настолько ярким и осязаемым, что граница между вымыслом и реальностью растворилась без следа. Есения стояла на перроне чужого вокзала, ощущая, как влажные ладони липнут к ручке чемодана. Невысокая, почти хрупкая, в своем самом красивом пальто, она чувствовала себя затерявшейся в шумном людском потоке. Ее рыжие волосы, такие яркие и непокорные, казалось, впитывали весь тусклый свет вокзала, а глаза цвета морской волны метались по толпе, полные надежды и страха. И вот, в пестром мельтешении силуэтов, она увидела ее. Анна. Не смутный образ, а живая, настоящая женщина, и Есения поразилась, насколько реальность превзошла ее ожидания. Анна была выше ее, стройная, с той естественной грацией, которую не купишь. Ее каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, выпускали несколько мягких прядей, обрамлявших лицо с тонкими, интеллигентными чертами. Но больше всего Есения поразилась ее глазам: карим, глубоким и внимательным, в которых читалась не только легкая удивленность, но и мгновенно проступившая теплота. В ее слегка напряженной улыбке было что-то неуверенное и в то же время невероятно располагающее. — Есения? Правда ты? Я не поверила своим глазам, когда получила твое сообщение, — произнесла она, приближаясь. Ее голос: низковатый, бархатный, с легкой, согревающей душу хрипотцой, оказался именно таким, каким его слышала Есения в своих мечтах. Вся неловкость, все сомнения мгновенно испарились, словно их и не было. Когда они пошли по городу, Есения, с ее невысоким ростом, чувствовала себя как за каменной стеной рядом с этой женщиной. Она ловила себя на том, что смотрит на Анну снизу вверх, утопая в ее карих глазах и в каждом ее жесте, и с каждым мгновением ее привязанность, эта давно назревающая буря, становилась все сильнее и безрассуднее. Анна водила ее по своим любимым местам, и Есения, шагая рядом, ловила взгляды прохожих, вероятно, думавших, что они — сестры. И в этом была своя, особая правда: они были двумя родственными душами, нашедшими друг друга, и разница в годах растаяла, как утренний туман. Позже, когда сумерки начали сгущаться, окрашивая небо в сиреневые тона, Анна нерешительно предложила: — Может, зайдем ко мне? Выпьем чаю, согреемся? Есения, с замирающим сердцем, согласилась. Квартира Анны оказалась именно такой, какой она себе ее представляла, но в то же время — бесконечно более волнующей в своих деталях. Книги были повсюду. На одной полке высилась «Охотничья библиотека»: трактаты по демонологии, мифологии, справочники по паранормальному. Между ними, как дорогие трофеи, были расставлены фигурки: Дин Винчестер в своей неизменной кожаной куртке с дробовиком, Сэм с медальоном, и Кастиэль с растрепанными волосами и таким знакомым вопрошающим взглядом распахнутых глаз. Но самое поразительное ждало Есению на каминной полке, где вместо безликих свечей стояла точная миниатюрная копия «Импалы» 67-го года, а рядом, в тени, висел старый, потрепанный амулет против одержимости. На стене над рабочим столом, заваленным распечатками и черновиками, висела стилизованная карта Соединенных Штатов, испещренная разноцветными кнопками, будто отмечавшими маршруты легендарных охотников. Воздух был густым и сладким от запаха старой бумаги, чая и чего-то неуловимого, что Есения могла бы назвать запахом дома, ее дома, дома, который она так отчаянно искала. Девушки сидели на толстом ковре, опираясь спинами о диван, заваленный мягкими пледами в клетку, так напоминавшими те клетки, что носили братья Винчестеры. Разговор их, такой живой на улице, здесь, в этом святилище, постепенно стих, уступив место тишине, наполненной биением двух сердец. В воздухе повисло то самое напряженное, сладкое молчание, полное невысказанных смыслов и возможностей, что так часто и так виртуозно описывала в своих фанфиках Анна. И в этой звенящей, волнующей тишине, под пристальным взглядом миниатюрного Кастиэля с полки, Есения наконец нашла в себе смелость. — Ань, я не просто так приехала… Не проездом, — она запнулась, голос дрогнул, и она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Я из‑за тебя приехала. Потому что… я в тебя влюблена. Она замолчала на секунду, набираясь смелости, и выдохнула: — В твои слова влюблена. В то, как ты мыслишь. В ту нежность, которую ты прячешь за своими текстами. Глаза упорно не хотели подниматься, она боялась. Боялась наткнуться на недоумение в ее взгляде, боялась увидеть, как она отпрянет, испугавшись ее откровенности. В груди всё сжалось, и она еле слышно добавила: — Прости, если это слишком… Но вместо непонимания или осуждения, ее коснулась ладонь: теплая, мягкая. Анна взяла ее руку в свои. Тишина растянулась на несколько бесконечных секунд, но теперь она была наполнена не тревогой, а чем-то звенящим и значимым. Анна медленно провела большим пальцем по ее костяшкам, и этот простой жест был полон такого понимания и нежности, что у Есении перехватило дыхание. — Я знала, — прошептала она, и в ее карих глазах плясали зайчики от света настольной лампы. — Я чувствовала это в каждом твоем комментарии. В каждой строчке, которую ты писала. И сама боялась себе в этом признаться. Ее голос звучал тихо, но уверенно, без тени сомнения. Анна слегка наклонилась вперед, и Есения почувствовала, как ее сердце готово выпрыгнуть из груди. Расстояние между ними сокращалось медленно, почти мучительно, давая ей время отпрянуть, если она захочет. Но она не хотела. Она видела, как взгляд Анны скользнул по ее лицу, задержался на глазах, потом на губах, и в этом взгляде было столько тепла и обещания, что всякая неуверенность растаяла. Их первый поцелуй был лишь началом, тихим прелюдием к тому, что должно было случиться. Когда губы Анны, наконец, коснулись ее губ, Есения почувствовала не просто прикосновение, а вспышку, короткое замыкание где-то в основании живота, от которого по всему телу побежали крошечные, горячие искры. Этот поцелуй был медленным, глубоким, без всякой спешки, будто они разгадывали вкус друг друга: сладковатый от чая, с горьковатым, терпким оттенком чего-то незнакомого, что было сутью самой Анны. Есения утонула в этом ощущении, ее руки сами нашли шею Анны, пальцы вцепились в мелкие, упругие завитки волос у затылка. Дыхание сперва перехватило, а потом оно стало сбивчивым, неровным, и каждый новый вдох был наполнен ее запахом: теплым, как мед, с примесью древесных духов и чистого, простого мыла. Потом губы Анны оторвались от ее губ, но это было не отдаление, а лишь переход на новую территорию. Они коснулись уголка ее рта, скользнули по линии челюсти, нашли нежную, пульсирующую кожу за ухом. И здесь, в этой точке, Есения почувствовала первую настоящую дрожь: не нервную, а приятную, разливающуюся по спине жидким, струящимся теплом. Она невольно выгнулась, подставляя шею, и тихо, почти стыдливо, прошептала ее имя. В ответ она услышала низкий, одобрительный гул и почувствовала, как ладонь Анны скользнула под край ее футболки. Прикосновение к оголенной коже на талии было подобно удару тока: внезапному, но не обжигающему, а пробуждающему каждое нервное окончание. Мурашки, целая лавина, покатилась по животу и бедрам. Одежда была небрежным препятствием, от которого быстро и без лишних слов избавились. И вот они оказались кожей к коже в серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь окно. Есения никогда раньше не чувствовала себя настолько обнаженной: не физически, а эмоционально. Каждый слой защиты, каждая стена, возведенная вокруг ее сердца, рухнула под невесомыми прикосновениями пальцев Анны. Теперь ее ладони исследовали каждую линию, каждую изгиб, и Есения ощущала, как под этим внимательным, почти благоговейным касанием ее тело начинает буквально гореть. Гореть ровным, глубоким пламенем, которое разливалось изнутри, согревая самые потаенные уголки. Пальцы Анны скользили по ее ребрам, обводили контур бедра, и на коже оставались полосы жгучие, как от прикосновения раскаленного металла, но не причиняющие боли, а, наоборот, рождающие новую, более сильную волну желания. Оно было густым, как мед, и тяжелым, наливая низ живота свинцовой, приятной тяжестью. Когда ее губы нашли напряженный, чувствительный кончик груди Есении, та не смогла сдержать тихого, сдавленного стона. Ощущение было настолько острым и сконцентрированным, что на мгновение померкло все вокруг. Оно пронзило ее насквозь, от соска до самых пяток, заставив пальцы ног непроизвольно сжаться. Она вцепилась в плечи Анны, чувствуя под пальцами упругие мышцы, и поняла, что дрожит вся мелкой, частой, неконтролируемой дрожью переполняющего ее возбуждения. Каждое движение, каждый поцелуй, каждый вздох приближали ее к какой-то невидимой, ослепительной грани. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до звуков их прерывистого дыхания, до жара двух тел, сплетенных в одном ритме. И когда ее собственные бедра, повинуясь древнему инстинкту, начали отвечать на настойчивые, ритмичные движения Анны, этот жар вспыхнул ослепительным пожаром. Волна за волной, судорога за судорогой, через ее тело прокатилась разрядка: ослепительная, всесокрушающая, выжигающая изнутри все мысли, все страхи, оставляя лишь слепящую белую пустоту и ощущение полного, абсолютного растворения. Она крикнула, но крик застрял у нее в горце, превратившись в долгий, срывающийся выдох. А потом наступила тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком двух сердец, слившихся в один беспорядочный ритм, и ощущением на коже прохладного ночного воздуха, смешанного с испариной. Она лежала, совершенно разбитая, опустошенная и невероятно, невозможная полная, чувствуя, как последние отголоски удовольствия еще долго бегут по ее нервам тихими, отдаленными спазмами. Она проснулась от резкого, пронзительного чувства потери. Еще секунду назад она чувствовала тепло кожи Анны, слышала ее ровное дыхание у своего уха, а теперь лежала одна в своей холодной постели, в полной тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов. Тело ее было напряжено, а низ живота сжат тугой пружиной неудовлетворенного желания. Сон был так ярок, так реален, что физическое возбуждение никуда не ушло, а лишь обострилось от контраста с пустотой пробуждения. По щекам текли слезы, но это были слезы не боли, а щемящей, невыносимой тоски по тому, чего никогда не было. Она сжалась под одеялом, пытаясь удержать в памяти каждую деталь, каждое ощущение. Руки сами потянулись к телу, еще хранившему призрачную память прикосновений. Есения с закрытыми глазами представила Анну: ее темные глаза, полные желания, ее губы, которые сейчас были бы прижаты к ее шее. Пальцы правой руки скользнули под мягкую хлопковую майку, нашли напряженный, чувствительный сосок. Она медленно, почти нежно, провела по нему подушечкой пальца, и по телу пробежали знакомые мурашки. — Она бы делала это вот так, — прошептала девушка в темноту, представляя, что это не ее собственная рука, а пальцы Анны, такие же умелые и неторопливые, как ее слова. Она сжала грудь, слегка пощипывая кожу, и в сознании всплыл образ: Анна, склонившаяся над ней, ее дыхание, смешанное с ее собственным. Левая рука опустилась ниже, скользнула под резинку трусов и утонула в теплой влаге между ног. Она представила, что это рука Анны, та самая, что только что держала ее за руку в ее сне. Мягкие, настойчивые круговые движения: сначала медленные, будто повторяющие ритм того поцелуя, а потом все быстрее и увереннее. Она кусала губу, чтобы не закричать, ее бедра сами начали двигаться в такт ее пальцам. В ушах стоял призрачный шепот Анны, ее низкий, бархатный голос, который говорил ей те самые слова, что она вкладывала в уста своих героев: «Ты вся дрожишь… Ты такая прекрасная…». Это была попытка обмануть реальность, силой воображения и плоти вернуть тот миг, который никогда не существовал. И когда волна оргазма наконец накатила, судорожная и одинокая, она на мгновение смогла забыться, утонув в спазмах и в этом вымышленном присутствии. Но когда пульсация стихла, одиночество вернулось с утроенной силой, оставив после себя лишь влажную простыню и горькое осознание, что даже такая яркая иллюзия — всего лишь жалкая пародия на ту близость, что ей приснилась. Ошеломляющая пустота после сна была такой невыносимой, что парализовала волю. Есения лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как призрачное тепло Анны медленно испаряется с ее кожи, оставляя после себя леденящий озноб. Мысли путались, но одна прорезала сознание с железной ясностью: так больше нельзя. Нужно было либо навсегда похоронить эту иллюзию, либо… дать ей шанс стать правдой. Дрожащими пальцами она открыла сайт с билетами. Каждый щелчок мыши отдавался в висках гулким эхом. Когда электронное письмо с подтверждением бронирования пришло на ее почту, по телу пронеслась смешанная дрожь ужаса и предвкушения. Она действовала на автомате, почти не думая, боясь, что малейшая пауза вернет рассудок и заставит все отменить. Сообщение Анне она писала и переписывала двадцать раз. Есения: Привет! Такая неожиданность, я проездом в твоем городе. Всего на день. Если будет время, может, увидимся? Она ждала ответа, не дыша, и когда на экране всплыло: Анна: Конечно! Как здорово! Напиши, когда приедешь, встретимся. Ее сердце не забилось в восторге, а сжалось в тугой, тревожный комок. Дорога в поезде промелькнула туманным пятном. Она видела за окном проплывающие леса и поля, но мозг отказывался их воспринимать. Все ее существо было сосредоточено на одной точке в пространстве: там, впереди. И вот она снова стоит на том самом вокзале, но теперь наяву. Холодный ветер бьет в лицо, а невысокий рост заставляет ее вставать на цыпочки, чтобы разглядеть в толпе ту, кого она ждала. Анна появилась, такая же, как и во сне: улыбчивая, приятная. Но что-то было не так. Ее объятие было быстрым, дружеским, а не тем, от которого перехватывает дух. Ее глаза, хотя и улыбались, оставались немного отстраненными, словно она все еще думала о чем-то своем. Они пошли гулять. Анна показывала те же самые места, что и в грезах, но краски были приглушенными, а звуки — приземленными. Их разговор, некогда такой легкий в переписке, теперь давался с трудом. Паузы между фразами растягивались, становясь звенящими и неловкими. Есения ловила себя на том, что говорит слишком громко и много, пытаясь заполнить эту пугающую тишину. Она шутила, а Анна вежливо смеялась, но ее смех не достигал глаз. Это была встреча двух вежливых знакомых, а не родственных душ. Ну, ничего, — отчаянно убеждала себя Есения, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Дома будет по-другому. Как во сне. — Может, зайдем ко мне? — наконец предложила Анна, будто вспомнив о правилах гостеприимства. — Чайку попьем. Есения, почти с облегчением, согласилась. Но квартира… Квартира оказалась совсем не такой. Не лофт, залитый лунным светом, а обычная «двушка» в панельном доме. В прихожей стояли разбросанные детские кроссовки, а из залы доносился звук мультфильмов. На полках, рядом с книгами по «Сверхъестественному», теснились развивающие игрушки и семейные фотографии. Вместо одинокого дивана — большой угловой, заваленный детскими одеялами. Воздух пах не старыми книгами и чаем, а жареной картошкой и детским кремом. Анна, будто извиняясь, быстро убрала с кухонного стола раскраску и поставила чайник. Они сидели за столом, и неловкость сгущалась до такой степени, что ею можно было дышать. Есения понимала, что должна что-то сказать, сделать последний, отчаянный шаг, ради которого все и затевалось. — Аня... — голос сорвался на полуслове, став тихим и хриплым. Она сглотнула, чувствуя, как сохнет во рту. — Я тогда... не всё сказала. Пальцы сами собой сжали край стола. Она заставила себя поднять взгляд и встретиться с глазами Анны, та смотрела на нее с вежливым, но настороженным вниманием. — Я приехала не проездом, — выдохнула она, и каждое слово давалось с усилием, будто она вытаскивала их из самой глубины. — Я... я купила билет. Специально. Чтобы увидеть тебя. Комок в горле мешал дышать. Она сделала паузу, собираясь с духом, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Потому что я в тебя влюблена, — наконец вырвалось у нее, тихо, но четко, и от этих слов в комнате будто перевернулось что-то. — Вот так. Глупо, да? Но это правда. Есения произнесла это, глядя ей прямо в глаза, пытаясь найти там ту самую Анну, что отвечала ей алыми сердечками. Лицо Анны не озарилось взаимностью. Оно исказилось в гримасе смущения и… жалости. Она тяжело вздохнула. — Есения, милая… — ее голос звучал мягко, по-матерински. Она обняла ее, но это было короткое, дружеское объятие, от которого стало еще холоднее. — Я тронута, правда. Но… у меня другая жизнь. Ты же видишь. В этот момент на кухню влетела маленькая девочка с бантиком в волосах. — Мама, а папа когда придет? Он мороженое обещал купить! И словно по сигналу, в квартире послышался звук ключа в замке. В дверях появился мужчина со спортивной сумкой, а за ним был второй ребенок, постарше. Мир Есении, ее хрустальный чертог грез, рухнул в одно мгновение с тихим, но оглушительным треском. Она не была дурочкой. Она все поняла. Все эти сердечки, эти теплые ответы — всего лишь вежливость автора к преданной читательнице. — Мне пора, — выдавила она, вскакивая. — Мой поезд… Анна не стала ее останавливать. Она лишь смотрела на нее с той самой виноватой, неловкой жалостью, которая жгла сильнее любого гнева. — Подожди, я тебя провожу, — слабо сказала она, но Есения уже выскочила за дверь, не оглядываясь. Она шла по чужому городу, и слезы текли по ее лицу ручьями, но она их почти не чувствовала. Внутри была лишь одна огромная, ледяная пустота. Она ехала за мечтой, а нашла лишь суровый урок: человек по ту сторону экрана — всего лишь проекция. Игра света и тени на стене. И больно бывает не тогда, когда тебе отказывают, а когда ты понимаешь, что все это время был влюблен в тень, в вымысел, в красивую сказку, у которой не было и не могло быть счастливого конца в реальном мире. А где-то в телефоне, навсегда оставшемся в тишине, все еще лежали старые переписки, утыканные алыми сердечками, которые теперь казались не признаниями, а безмолвными и наивными свидетелями ее собственного ослепления.