Родная кровь

— Так вы расставили на меня капкан, инспектор? — Так же как вы на меня, доктор Алва. — Я, во всяком случае, пришел один. — Судя по историческим свидетельствам, таким, как вы, помощники в смертоубийстве не нужны. — Вы думаете, я пришел убить вас, Эпине? — Скажете, что нет? Может, вы еще и не бессмертная пакость, питающаяся кровью добрых эсператистов? — Тут лукавить не стану, я именно эта пакость. Но насчет убийства вы не правы, и я бы хотел все же объясниться, пока ваш доблестный лейтенант не продырявил мне голову серебряной пулей. — Так нужно именно серебряной? — Можно любой, но серебряной, я вас уверяю, получается гораздо изящней. — Я так и передам Окделлу на будущее. Он подождет со своими людьми снаружи, пока вы мне все расскажете. Мне, как и вам, полагаю, спешить некуда. Инспектор Эпине переложил револьвер из левой руки в правую и присел на край стола, не спуская глаз с Рокэ Алвы, невозмутимо продолжавшего тянуть «Черную кровь» в кресле у камина. Как, однако же, иначе начинают играть смыслами названия кэнналийских вин, если знать темный секрет его создателей… — Так что же вы хотели сказать, Рокэ? Не тяните время! — Не стоит подозревать меня в трусости, инспектор. Иначе я все-таки захочу вас убить. А визави всех моих дуэлей передадут вам, что, уверяю, это обычно плохо заканчивается… — Рокэ допил бокал и налил себе следующий, с интересом поглядывая, как играет в свете камина черно-красная жидкость. Робер с усилием перевел дыхание, заставляя себя не забывать о нем. Он был человеком не робкого десятка и не раз задерживал опасных преступников. Но это… Эта темная бездна, что таилась в сотнях лет прошлой жизни его доброго приятеля, что открылась перед ним за месяцы упорного расследования, в ходе которого Эпине назвали сумасшедшим, пьяницей и богохульником столько же раз, сколько он начинал говорить о сути дела с начальством и коллегами, эта темная бездна завораживала и пугала его до холодного пота и лихорадочной дрожи. Он помнил, как начал интересоваться загадочными смертями своего деда и прадеда, и отец не верил, что в этих трагедиях есть какая-то связь. Он помнит, как упала на его руки Жозина, когда на прощании с отцом открыли гроб, и она впервые увидела, что осталось от ее мужа. Он помнит, как впервые с удивлением увидел у себя над виском седую прядь — после месяца беспробудного пьянства, когда один за другим пропали и были найдены убитыми Мишель, Арсен и Серж. Только Эгмонт и Рокэ вытянули его тогда, не дали поднести пистолет к виску и покончить со всем этим бесконечным ужасом. Рокэ… Рокэ утешал его, как умел, пил с ним ночи на пролет и пел свои тоскливые кэнналийские песни. Рокэ отпаивал его своими порошками и отправлял на работу, чтобы хоть что-то другое заполняло его голову, кроме воспоминаний о бледных в синеву лицах братьев. Рокэ убил их. Их всех. Не только Сержа, Арсена и Мишеля, но и отца, и деда, и прадеда… И, верно, всех его предков до Леворукому ведомо какого колена… Рука Робера мелко задрожала, сжимая привычную до последней царапины рукоять револьвера: — Знаете, почему я попросил Ричарда и его людей ждать снаружи? — он резко вдохнул, когда понял, что уже давно борется с отсутствием в груди кислорода. — Потому что вы кое-что должны лично мне, Рокэ. Вы должны мне ответы — почему именно мы? Что Эпине сделали такого грешного или святого, что Леворукий прислал по наши души вас? Рокэ взглянул на него очень пристально. Дернул бровями, точно спорил внутренне с собой, стоит ли говорить или пора закончить этот балаган — свинцом ли, серебром ли — и начал рассказывать: — Люди знают о нас не так уж мало, но тем не менее не всё сохранилось в народных легендах. Мои предки любили посплетничать на сеновале с красивыми крестьянками, прежде чем выпивать их досуха, но, похоже, в одном они были изрядные молчуны. У ламий, как нас называли в Золотой Анаксии, есть один досадный недостаток — где-то по свету бродит человек, обычный человек с живой кровью, который может нас исцелить. Сделать вновь смертным. И выпивая, — простите мой бытовой жаргон, инспектор, — выпивая жертву, мы чувствуем в ее крови, насколько мы далеки от цели. Тот ли континент, тот ли цвет кожи, пол… — он выдержал паузу, не опуская глаз, — …семья. Робер почувствовал, как сползает по виску капля пота. Он еще раз перехватил револьвер ледяными руками. — К чему вы ведете? Эта семья — мы, так что ли? Алва слегка скривил губы и молча кивнул, делая большой глоток вина. — Я не стал бы терзать ваше терпение, инспектор, и позволил бы застрелить себя без этих сентиментальностей, но, признаться, очень уж интересно. Мой… как бы это вам объяснить… мой вкус не лжет — моим лекарем станете или вы, или… Он будто бы в смущении дернул головой, чуть сбив на бок парик. Робер спросил хрипло: — Или… — Ваш сын. Робер вспомнил, как Алва дарил Мишелю игрушечную шпагу на пятилетие и как звонко смеялась Айрис, глядя на их с мальчиком поединок. У Робера потемнело от гнева в глазах. — Тогда помолитесь Леворукому или кому вы там служите, доктор. Через две минуты я нажму на спусковой крючок. Алва будто бы в удовлетворении кивнул. — Славно. Этого исхода я и ждал. Молиться с вашего позволения не буду, но из уважения к вашей честности хочу прояснить один момент. Серебро или свинец — дело десятое, но убить меня у вас не получится. Робер нервно хмыкнул, не разжимая зубов. — Ну, это мы еще посмотрим… Я-то старый и порченный молью подранок, но у Ричарда глаз острый. Куда вам там нужно целить? В голову? Или в сердце? — Сердце вы у меня, Эпине, вряд ли найдете, а в голову вам действительно не составит труда попасть, — Рокэ отставил бокал, будто ему внезапно опротивела эта беседа. Впрочем, неудивительно, с учетом того, к какой теме они свернули. — Вот только все это бесполезные хирургические экзерсисы. Вы можете прострелить мне голову, грудь и все части тела. Можете в разных пропорциях кропить меня святой водой, прижигать раскаленной эсперой и пронзать осиновыми кольями. Можете отрубить голову и сжечь ее отдельно от туловища. Даже можете отвезти ее в Новый свет и сжечь уже там — замечу, что были и такие энтузиасты. Но, к моему глубокому сожалению, я должен вас предупредить — это бесполезно, — глаза у Алвы в отсверке камина показались вдруг не синими, а гнилостно-зелеными, как мифические призраки Нохи и Лаик. — Не минет год, как я снова буду жив и голоден. Только несколько потрепан и, не скрою, зол. Я бы посоветовал вас спросить о подобных опытах вашего отца и деда, но, боюсь, они вам уже не ответят… У Робера начала кружиться от напряжения и безнадежности ситуации голова. Может ли Алва блефовать или недоговаривать? Бесспорно. Стоит ли убить его прямо сейчас, а после разбираться с последствиями? Быть может, Левий подскажет что-то действенное против этого отродья Леворукого? Робер лихорадочно думал обо всем этом, но в голове билась только одна мысль — он смотрел в темные и бесконечно усталые глаза Алвы, и видел в них сотни прожитых лет. Талигойю, Талиг и вновь Талигойю… Костры и плахи, дыбы и раскаленные эсперы… И множество своих предков — в туниках и дублетах, камзолах и фраках — с палашами, мечами, шпагами и пистолями, которые не желали выслушать отродье Леворукого, пришедшего за кем-то из их детей. Револьвер вдруг показался ему неимоверно тяжелым. Он положил его на стол. Устало провел ладонью по мокрому лицу: — Ладно, Рокэ… Допустим, я поверю вам. Что вы предлагаете? Отдавать вам на заклание Мишеля я не намерен. Рокэ взглянул на него как-то странно, будто не поверил в то, что эти слова правда сказал Робер, а не новомодный фоноавтограф за его спиной. — Вы вновь неверно поняли меня, Эпине. Целитель не умирает, исцелив ламию. Он даже не обращается в подобного нам, это тоже народное поверье. Ламии рождаются лишь от ламий, мы не умеем передавать свои способности пище… простите, Эпине, не вздрагивайте так. Если тот человек, которого я искал, вы, — Рокэ неожиданно перевел дыхание, — все закончится и для меня, и для всего вашего рода. — Вы, став человеком, намерены умереть? — сквозь безнадежность пробилось в Робере удивление. Рокэ мгновение смотрел на него, не мигая, а потом не выдержал и коротко, очень горько расхохотался. — Спросите одного из моих стариков, что месяцами умирают от окисления лимфы, хотят ли они умереть, Робер. Если б только они не были добрыми эсператистами и трусами… А я, без стеснения скажу, не причисляю себя ни к первым, ни ко вторым. Робер медленно кивнул, понимая, и заставил свой пересохший язык вытолкнуть самое страшное: — Вы сказали «если тот человек я»… Но что если нет? Рокэ допил второй бокал Черной крови. Звякнул хрусталь, с разлету поставленный на столик. — Если нет, я советую вам позвать лейтенанта Окделла и как можно скорее. Робер поморщился. — Нет, Рокэ, ответьте мне до конца честно. Вы убьете меня, укусите Мишеля, и всё закончится? Рокэ медленно кивнул. — Клянетесь? — Если вам угодно мне поверить, клянусь. Ветрами и кровью. В камине, по совпадению, вместе с этими словами пламя полыхнуло на пару дюймов выше, чем до того. Робер некоторое время смотрел на Алву, размышляя, а после резко оттолкнулся от стола и подошел к своему гостю-врагу на расстояние удара. Расстегнул манжету мундира, закатал рубашку. — Шею, увольте доктор, я вам не подставлю, я все же женат. Руки́ будет довольно? Лицо Рокэ, не отрывавшего от него глаз, ничего не выражало. Он просто замер, то ли не веря в реальность происходящего, то ли подозревая за инспектором какой-то коварный замысел. Робер устало потрепал его по плечу. — Ну же, доктор, не спите. Ужин стынет.