Да, мне сложно доверять

      Вечерний сумрак сгущался, окрашивая комнату Сергея в грязно-серые тона. Он сидел на полу кухни, ведь там пол легко оттирался. Ритуал был прост и суров: разборка, чистка, смазка старого, но верного «Макарова». Запах оружейного масла и пыли был надёжнее любого успокоительного. В этой новой, сломанной реальности только холодная сталь в руках и давала ощущение хоть какого-то контроля.       Внезапно его пальцы замерли над стволом.       Стук.       Не громкий, не агрессивный, больше отчаянный. Короткая серия быстрых ударов костяшками пальцев в дверь, словно кто-то выстукивал SOS.       Мужчина бесшумно встал, движением, отточенным до автоматизма, взял пистолет и прижался к косяку, подойдя к глазку. Искажённого рыбим глазом полусферы, на пороге он увидел парня. Молодой, лет шестнадцати, бледное, испуганное лицо, светлые волосы слиплись от пота на лбу. Глаза, широко раскрытые от ужаса, бегали из стороны в сторону. — Пожалуйста... — донесся из-за двери сдавленный, прерывивый голос. — Есть кто-нибудь? Откройте... умоляю...       Сергей не шелохнулся. Правила были железными. Никого. Никогда.       Но парень не уходил. Его дыхание стало частым, поверхностным, почти свистящим. — Он за мной... Гонится... — голос сорвался на шёпот, полный настоящей, животной паники. — С автоматом... Сказал, что убьёт... просто так, за просто так! Пожалуйста, я ничего плохого не сделал! Я человек!       Последние слова прозвучали как крик, тут же подавленный ладонью, прижатой ко рту. Сергей сжал рукоятку пистолета. Наебка. Старая как мир тактика давления на жалость. Но что-то в этом голосе, в этой чистой, неконтролируемой истерике, резануло его глубже, чем хотелось бы признать. Это был страх смерти в её самой чистой форме. — Меня Паша зовут... Павел... — снова донеслось, и тут парень разрыдался, тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в дерево двери. — Я не гость... Я человек, клянусь вам... Клянусь чем угодно...       Это «клянусь» стало последней каплей. С матерным ругательством, больше адресованным самому себе за свою слабость, Сергей грубо щёлкнул засовом, рванул дверь на себя, вцепился в куртку парня и силой втянул его в прихожую, тут же с грохотом захлопнув дверь и задвинув щеколду.       Паша рухнул на пол, как подкошенный. Его рюкзак отлетел в сторону. Всё его тело била крупная дрожь, он сидел, обхватив колени, и не мог унять прерывистые, судорожные всхлипы. В тусклом свете, падавшем из кухни, Сергей разглядел его лучше: худощавый, почти мальчишеский силуэт, дешёвая ветровка, потрёпанные джинсы. Лицо заливали слезы, оставляя блестящие дорожки на грязных щеках.       Не прошло и тридцати секунд, как в дверь снова забарабанили. Но теперь это был не стук, а тяжёлые, гулкие удары кулачищей. — Эй, там, в норе! — прогремел хриплый, пропитый бас. — Ты этого ублюдка впустил?       Сергей жестом приказал Паше молчать и снова прильнул к глазку. На площадке стоял мужчина лет под пятьдесят, в засаленной камуфляжной куртке. В руках — автомат. Лицо обветренное, обозлённое на весь белый свет. — Он гость, блядь! — продолжал незнакомец, не дожидаясь ответа. — Ты что, слепой? Вышвырни его, пока он тебя ночью не порезал! Или ты с ним за компанию на тот свет собрался? — Пошёл на хуй, — ровно, без эмоций, ответил Костенко. — У меня своих патронов хватит на всех желающих. — А зубы ты его видел? А? — мужчина тыкал грязным пальцем в сторону двери. — Белые, ровные, прям как у голливудской сучки! Это признак! Я тебе как специалист говорю — верный признак!       Сергей фыркнул, его голос приобрёл ядовитые нотки. — И у меня в молодости белые были. Пока водку не начал закуривать. Твои «признаки» — говно. Свали, сказал.       За дверью послышалось неразборчивое, злобное бормотание, а затем фраза, отчеканенная с ледяной уверенностью: —Ладно... Сам потом разберёшься, кого пригрел. Только когда будет уже поздно, не жалуйся, что тебя не предупреждали. Жаль патроны тратить на таких доверчивых идиотов.       Тяжёлые шаги, сопровождаемые скрипом половиц, медленно затихли внизу. В прихожей воцарилась гробовая тишина, в которой отдавался звон в ушах. Паша сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на Сергея огромными, полными слёз и благодарности глазами. Дрожь понемногу отступала, сменяясь оглушающей усталостью. — Спасибо... — прошептал он, едва слышно. — Я... я вам жизнью обязан. — Никому ты ничего не обязан, — отрезал Сергей. — Ночь перекантуешься, а потом решим что с тобой делать. Диван в гостиной. Не шуми, не светись, подходить к моей двери без стука не вздумай. Понял?       Паша лишь кивнул.       Ночь прошла на удивление спокойно. Сергей не смыкал глаз, сидя в кресле у своей кровати с пистолетом на коленях. Он прислушивался к каждому шороху из-за стены. Слышал, как Паша ворочается на диване, как тот сходил в туалет, как потом долго шелестел чем-то в рюкзаке. Но ничего подозрительного. Никаких скрежетов, шепота или попыток подобраться. Только тихие, почти детские всхлипывания во сне.       Утро.       Сергей, с тёмными мешками под глазами и тяжёлой головой, вышел из комнаты. В доме стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Из-за двери ванной доносился звук льющейся воды. Он подошёл и постучал костяшками пальцев. — Паша? Ты там?       Вода моментально, будто от испуга, выключилась. —Да, я! Я скоро, просто... привожу себя в порядок! — послышался голос, и через мгновение вода снова заструилась, ещё сильнее прежнего.       Минут через десять, за которые Сергей успел вскипятить чайник, дверь открылась. Паша стоял на пороге. Его светлые волосы были мокрыми и зачёсаны назад, лицо распарено. От него волной потянуло резким, химическим запахом дешёвого мыла и мятной зубной пасты. Слишком концентрированным, будто он вылил на себя полтюбика. — Извините, я... с дороги, — пробормотал Паша, избегая взгляда. Его пальцы нервно теребили край футболки. — В общаге вода рано кончалась, а тут... Хотел быть чистым.       «Чистым», — мысленно повторил Сергей. Слово повисло в воздухе странным оттенком — не просто гигиена, а что-то большее. Ритуал? Или просто попытка смыть с себя ужас последних дней? Он молча указал жестом на кухню, где на столе дымилась кружка крепкого чая. Паша кивнул с такой благодарностью, будто ему предложили не простой напиток, а остаться жить под такой защитой до конца своих дней.       За столом, согревая ладони о горячий металл, Паша понемногу приходил в себя. — Я из общаги на Ленинском, — начал он, глядя в пар от кружки. — Когда всё это началось... там творилось что-то невообразимое. Люди сходили с ума. Я сбежал одним из первых. Хотел к родителям, в область, добраться... Шёл пешком, а тут этот... с автоматом. Спасибо вам, Сергей, я не знаю, что бы сейчас со мной было, если бы не вы.       И в этот момент, поднимая кружку, Паша поднял на него глаза. И Сергей увидел. Белки его глаз были не просто красными от недосыпа или слёз. Они были испещрены густой сетью алых, лопнувших капилляров, будто его долго и жестоко душили.       Паша поймал этот изучающий взгляд и тут же опустил свой, сделав поспешный глоток обжигающего чая. — Мыло... — пробормотал он, отворачиваясь. — В глаза попало, когда умывался.       Мужчина медленно допил свой чай, не спуская глаз с парня. «ОКР на почве стресса, — мысленно поставил он диагноз. — мыло достаточно часто в глаза попадает. Бывает». Он решил поверить в эту простую, человеческую версию. Слишком уж хотелось верить, что в этом аду ещё осталось место для простой человеческой слабости, а не для чудовищ.       Пока что.