Пока ты рядом.

Пальцы слабо сжимают край одеяла. Капельница неприятно торчит из руки. Ари никогда не любила больницы. Эти стены, запахи, приглушённые голоса за дверью - всё это заставляло её чувствовать себя крошечной и уязвимой. Тело всё ещё было тяжёлым, мысли путались, будто пробирались сквозь густой туман. Но в этой неразберихе был один чёткий, ясный образ доктора Робби. Особенно его глаза. Да, Ари любила смотреть людям в глаза, ведь это зеркало души, правда? В них можно увидеть то, что прячут за словами, улыбками, профессиональной маской. Но глаза доктора Робби не прятали ничего, и в то же время говорили больше, чем он сам. Тёмно‑карие, почти чёрные, но с этими странными золотистыми искорками, как будто внутри тлели крошечные огоньки, готовые разгореться от малейшего дуновения. В тот момент, когда она очнулась, его взгляд был единственным, что не пугало. Не заставляло сжиматься от тревоги, не заставляло спрятаться. Он не скользил по ней с холодным любопытством, как у других врачей, тех, кто смотрит на пациента как на задачу, на набор симптомов, на случай в истории болезни. Нет. Он видел её настоящую. Перепуганную. Потерянную. Его глаза смотрели прямо в душу, и как будто обнажали её, но не безжалостно, а бережно. Как если бы он говорил: "Я вижу тебя. И ничего не боюсь. И ты не бойся". Она закрыла глаза, пытаясь воспроизвести звук его голоса. Низкий, чуть хрипловатый, с этой особенной интонацией, будто он намеренно замедлял слова, чтобы она успела их поймать, не уронить, не потерять в хаосе мыслей. В памяти всплыла деталь. Когда он улыбнулся, в уголках глаз собрались морщинки, а искорки вспыхнули ярче. И ещё этот едва уловимый момент, когда он замолчал, просто смотрел, давая ей время собраться. Не торопил, не заполнял тишину пустыми фразами. Ари провела рукой по лицу, чувствуя, как напряжение, сковывавшее её с момента приступа, понемногу отпускает. Ей вдруг захотелось снова увидеть эти глаза. Она перевернулась на бок, подложив ладонь под щеку. В ушах всё ещё звучал его голос. Негромкий, размеренный, будто метроном, отбивающий ритм её восстанавливающегося дыхания. И впервые за долгое время ей показалось, что всё действительно будет хорошо. Ари вспомнила его запах - едва уловимый, но отчётливый. Он возник в памяти так же ясно, как образ его глаз, не химический аромат антисептика, не приторная отдушка мыла, а что‑то… живое. Когда он помог ей сесть, наклонившись близко, не формально, а с той особой сосредоточенностью, с которой делают только очень важные вещи, она почувствовала этот запах. Свежий, чуть терпкий, с лёгкой цитрусовой ноткой, будто утренний воздух после дождя. Этот запах смешался с теплом его рук - больших, сильных, уверенных, но бережных, и с низким, приглушённым голосом: "Осторожно, пока лучше не торопиться." И вдруг всё стало… правильным. Она закрыла глаза, пытаясь удержать это ощущение. В больнице, где всё пропитано стерильностью и страхом, где каждый вдох напоминает о болезни, этот запах был как крошечный островок реальности. Ари глубоко вдохнула, словно пытаясь снова уловить этот аромат. И на секунду ей показалось, что она снова чувствует его, не физически, а как воспоминание, которое греет изнутри. Она улыбнулась слабо, почти незаметно. Но это была настоящая улыбка, не вымученная, не из вежливости.