Бессмертный вирус.

«Этот вирус снова в моей крови... Ты так красива, но так жестока...»

Cupsize, «Вирус»

Заброшенная старая оранжерея на Сяньчжоу Лофу, уже заросшая гигантскими светящимися грибами необычных форм и ползучими растениями повсюду, что создавали свою атмосферу, непривычную, но такую приятную и будто бы родную. Воздух густой и отдаёт сладковатостью, с примесью некоторой горечи, что оседает на языке и пробирается дальше в дыхательные пути, ощущаясь некой тяжестью в горле. Дань Фэн в своей истинной форме — полу-дракона, полу-человека, его рога отливают перламутром в тусклом свете, чешуя на руках и шее переливается, как живой нефрит. Он стоял неподвижно, наблюдая, как сквозь разбитый купол проливается лунный свет. В его груди бушевала знакомая пустота — цена бессмертия, вечного долга. В памяти звучали отголоски: «Люби меня, до самого дна... пока не закончится эта бесконечная война». Он был собственным заложником вечной войны с самим собой. Шаги, тихие, но уверенные, нарушили тишину. Из тени вышел Келус. Его возлюбленный когда-то. Тот, кто в глубине разума знал его до проклятия бессмертия, до долга, до формы дракона, хоть и забыл об этом. В руках он аккуратно и бережно держал небольшую деревянную шкатулку с причудливой резьбой, явно с чем-то дорогим ему. — Слышал, ты ищешь способы что-то почувствовать, — голос Келуса был низким и бархатным, как в самые их счастливые дни. Дань Фэн повернул голову. Его зрачки-щелки резко сузились: — Что у тебя, Келус? — Нектар забытья. Трава, что растет на обломках кораблей, потерпевших крушение в море Эфира. Говорят, она показывает то, что скрыто даже от богов. Дань Фэн колебался. Его долг, его рациональность кричали «нет». Но та часть, что все ещё была человеком, что тосковала по Келусу, сломя голову неслась к краю. Этот человек был его вирусом, болезнью, от которой не было лекарства. — Один раз, — тихо произнес Дань Фэн. «Один раз, и я, может быть, смогу забыть...» Небольшой павильон в центре оранжереи Лофу, окруженный большим прудом с лотосами, испускающими неоновое свечение, раздававшееся цветастыми разводами по воде. Они сидели друг напротив друга. Келус раскурил причудливую трубку, набитую измельченными лепестками цвета ночного неба. Дым был густым, горечью оседал в глотке, пахнущий озоном после грозы и чем-то запретно-сладким. Первый вдох обжег легкие Дань Фэна, как ледяное пламя. Мир поплыл. Стены оранжереи задышали, светящиеся грибы замигали в такт его ускорившемуся сердцебиению. Но это было не страшно. Это было... освобождением. Он посмотрел на Келуса, и впервые за столетия щит бесчувственности дал трещину. Он увидел не идущего по пути и охотника на чудовищ, а того самого юношу, с которым когда-то делил смех и мечты под другими звездами. — Почему ты вернулся? — голос Дань Фэна прозвучал хрипло. Чешуя на его скулах стала влажной. Он плакал. — Потому что вирус под названием «ты» никогда не покидал мою кровь, — ответил Келус, его пальцы коснулись руки Дань Фэна. Прикосновение было как удар током. Оно жгло, но боль была живой, настоящей. «Ты так красив, но так жесток...» — пронеслось в голове у Дань Фэна. Он был жесток к ним обоим, обрекая себя на одиночество. Келус наклонился и поцеловал его. Это был не нежный поцелуй, а поцелуй-битва, поцелуй-признание, поцелуй-отравление. Дань Фэн ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в плащ Келуса, чувствуя, как его драконья сущность отступает, уступая место чему-то более хрупкому и человеческому. Их раздевал не только порыв страсти, но и тщательность, будто они снимали с друг друга доспехи, под которыми копились раны. Каждый слой одежды был символом прошлого. Дань Фэн, все еще под воздействием травы, чувствовал все с гипертрофированной остротой. Каждое прикосновение губ Келуса к его коже оставляло не просто след, а целую вспышку памяти. Вот его губы на шее — и Дань Фэн видел их первую встречу. Вот ладони скользят по груди, ощущая шрамы под чешуей — и он чувствовал боль всех их прошлых расставаний. — Я помню твое имя, — прошептал Келус, целуя изгиб его рога, заставляя Дань Фэна содрогнуться всем телом. — Не то, что тебе дали. А то, что ты сказал мне, когда мы были никем. Это была не просто физическая близость. Это был ритуал. Касание Келуса было скальпелем, вскрывающим нагноившуюся рану его бессмертия, выпуская наружу всю накопившуюся боль, тоску и любовь. Дань Фэн не просто отдавал свое тело; он отдавал свою уязвимость, ту, что скрывал ото всех, включая себя. Он позволял Келусу исследовать каждую часть себя — гладкую кожу на внутренней стороне бедер, чувствительную чешую у основания хвоста, горячее биение пульса на запястье. В ответ он делал то же самое, находя под одеждой Келуса старые шрамы, читая их, как летопись их разлуки. Это был немой диалог, где языком были вздохи, стоны и дрожь в коленях. Когда они наконец соединились, это было не триумфом, а капитуляцией. Капитуляцией перед чувствами, которые оказались сильнее долга и бессмертия. Дань Фэн мысленно кричал, но не от боли, а от освобождения. Его драконья сущность и человеческая душа на мгновение слились воедино, найдя точку опоры в человеке под ним. Мир сузился до запаха их тел, до хриплого дыхания Келуса у его уха, до всепоглощающего чувства «здесь и сейчас», которое начисто стирало века одиночества. Эффект травы превратил уязвимость в неистовую, огненную уверенность. Взгляд Дань Фэна, до этого полный сомнений, теперь затуманился темным, хищным желанием. Он видел, как Келус тянется к нему с привычной нежностью, но теперь это вызывало в нем не ответную ласку, а вспышку собственнического инстинкта. Его рука, покрытая прохладной чешуей, молниеносно схватила запястье Келуса, останавливая его движение. Сила, скрывавшаяся в драконьей форме, была подавляющей. — Нет, — голос Дань Фэна прозвучал низко и вибрирующе, больше похожий на рычание. — Сегодня... ты мой. Он резко развернул Келуса, прижав его спиной к своей груде одежд. Движение было настолько быстрым и мощным, что у Келуса вырвался короткий, удивленный вздох. Дань Фэн прижал его к полу всем весом, его бедра втиснулись между ног Келуса, раздвигая их. Он склонился к его уху, и его дыхание было горячим. — Ты всегда хотел приручить дракона, Келус? — прошептал он, и его язык провел по контуру уха бывшего возлюбленного. — Так почувствуй его когти. Его свободная рука скользнула вниз, грубо срывая с Келуса последние лоскуты одежды. Пальцы с острыми ногтями впились в обнаженные бедра, оставляя на коже бледные, а затем краснеющие следы. Он уже не был нежен. Он был голоден. Его рот обжигал кожу Келуса — шея, ключицы, грудь — оставляя на ней влажные, багровые отметины. Это была не ласка, а пометка территории. Келус пытался бороться, в его глазах вспыхнул знакомый огонь бойца, но под действием травы и подавляющей силы дракона это сопротивление лишь распаляло Дань Фэна сильнее. Он поймал его запястья одной рукой и прижал над головой к полу. Хватка была стальной. — Лежи смирно, — приказал Дань Фэн, его глаза сузились до двух светящихся щелочек. Другой рукой он провел между ягодиц Келуса, находя напряженное, нетронутое место. Он не стал церемониться. Плевок на пальцы был грубым, примитивным актом, и он использовал его, прежде чем резко, одним движением, ввести палец внутрь. Келус вздрогнул всем телом, издав сдавленный стон, но Дань Фэн не останавливался. Его палец двигался внутри, готовя, растягивая, причиняя ту самую грань между болью и наслаждением, за которой начинается одержимость. — Я искал тебя столетия, — хрипел Дань Фэн, вводя второй палец, заставляя Келуса выгнуться. — Я хотел вернуть то, что мы потеряли. Вот он я. Не твой старый возлюбленный, а чудовище, в которого ты меня превратил. Прими меня всего. Он высвободил свои запястья, но Келус уже не сопротивлялся. Его тело обмякло в плену, дыхание было прерывистым. Дань Фэн приподнял его бедра, нацелился и вошел. Медленно, неумолимо, разрывая плоть, заполняя его собой до самой глубины. Его чешуя на внутренней стороне бедер скребла по коже Келуса, его хвост с силой бился о пол в такт его яростным толчкам. Он больше не целовал его. Он смотрел на него — на его затуманенные глаза, на разинутый в беззвучном стоне рот, на тело, которое трепетало под его натиском. Каждый удар был утверждением его власти, местью за века одиночества, животным утверждением: «Ты принадлежишь мне». — Скажи, чей ты, — потребовал Дань Фэн, его голос гремел в тишине оранжереи. Ответа не последовало, только прерывистый стон. Дань Фэн усилил темп, делая его еще более безжалостным. — Ну же, скажи. — Твой, — наконец вырвалось у Келуса, его ногти впились в спину Дань Фэна. — Я всегда был твой! Эти слова стали триггером. Плотина внутри Дань Фэна прорвалась. С низким, победным рыком он достиг кульминации, вливая в Келуса всю свою ярость, боль и неизрасходованную страсть тысячелетий. Его тело содрогнулось в мощных спазмах, прижимая Келуса к полу и кончая внутрь. Он не отстранился сразу. Он оставался внутри, тяжело дыша, чувствуя, как дрожит тело под ним. Он наблюдал, как его собственное семя вытекает из Келуса на темное дерево пола. Это зрелище было отвратительным и самым прекрасным, что он видел за всю свою долгую жизнь. Он склонился и укусил Келуса за основание шеи, оставляя последнюю, самую четкую и тёмную метку. Он был драконом. И он, наконец, завладел своим сокровищем. Грубо, безжалостно и навсегда. Для Дань Фэна это было падением в бездну, но Келус был там, чтобы падать вместе с ним. В этом падении он наконец-то чувствовал себя живым. Эффект травы рассеялся. Первые лучи солнца пробивались сквозь купол, окрашивая всё в золотые и розовые тона. Дань Фэн лежал, прижавшись головой к груди Келуса, слушая ровный стук его сердца. Его собственная, обычно холодная, чешуя была теплой. Он чувствовал себя опустошенным, но не пустым. Словно из него выскребли всю старую, окаменевшую боль, оставив после себя нежную, уязвимую плоть. Он был разобран до основания, и Келус аккуратно сложил его обратно. Келус провел пальцами по его спине, следя за узором чешуи. — Вирус никуда не делся, Дань Фэн, — тихо сказал он. — Он просто вошел в симбиоз. Дань Фэн закрыл глаза. Он больше не слышал в своей голове молитв или приказов. Он слышал только ровное дыхание Келуса и отголоски той самой песни, но теперь с новым смыслом: «Люби меня, Келус...» — это была не просьба о начале, а признание факта. Это была их реальность. Болезненная, опасная, запретная, но единственно настоящая. Он знал, что с рассветом вернутся долг и реальность. Но он также знал, что что-то изменилось навсегда. Вирус под названием «Келус» и исцеление под названием «Келус» были одним и тем же. И он был готов принять эту заразную, прекрасную болезнь — свою любовь.