Случайный свидетель

Легкий вечерний ветерок шелестел листьями в чаще, смывая дневную пыль и усталость с души Торина Дубощита. Разведка, которую он объявил после ужина, была скорее предлогом, чтобы уйти от гомона компании, от назойливых взглядов и необходимости быть лидером. Здесь, в лесу, он был просто Торином. Воздух был напоен запахом хвои и влажной земли. Торин шёл беззвучно, как учили его предки, его взгляд скользил по теням между деревьями, но мысли были далеко. Внезапно его шаги прервал тихий, но отчетливый всплеск воды. Не резкий, как от падения камня, а плавный, почти ласковый. Торин насторожился, рука сама собой легла на рукоять Оркриста. Он замер, вслушиваясь. Ни криков, ни зова о помощи, только шёпот воды и ночной лес. Коротким, осторожным шагом он приблизился к источнику звука, скрывшись за густой стеной папоротников и ежевики. И замер. Перед ним расстилалось небольшое озерцо, подернутое вечерней дымкой. Лунный свет серебрил его гладь, и на берегу, спиной к Торину, стояла одинокая фигура. Невысокого роста, с кудрявой головой, на которой засыхали капли воды. Бильбо. Торин хмыкнул про себя. Опять этот хоббит чудит. В походе они, конечно, мылись все вместе, в реках и прудах, что встречались на пути. Но Бэггинс всегда был каким-то… скрытным. Он или заходил в воду последним, когда основные плескания уже заканчивались, или отходил так далеко, что превращался в расплывчатое пятно. Торин никогда не придавал этому значения, у каждого свои странности. У гномов, к примеру, со своими ритуалами омовения и ухода за бородой, их тоже хватало. Но сейчас, глядя на обнаженную спину Бильбо, на то, как влажная кожа хоббита ловила лунный свет, Торин почувствовал необъяснимый интерес. Он видел его спину и раньше, но сейчас это было иначе. Бильбо вытирался снятой рубашкой, его движения были плавными, лишенными привычной суетливости. Он был расслаблен, и в этой расслабленности была какая-то непривычная грация. И тогда взгляд Торина, скользивший по линии плеч, по изгибу позвоночника, по округлым, удивительно гладким ягодицам… соскользнул ниже. Туда, где между бедер хоббита, в лунном свете, виднелся пышный, кудрявый и удивительно светлый, почти золотистый, завиток лобковых волос. И он увидел. Не то чтобы он хотел. Он уверял себя потом, снова и снова, что это была чистая случайность. Его взгляд просто упал туда, куда упал. Но раз упав, он уже не мог оторваться. Из этой мягкой, светлой заросли выглядывал аккуратный, маленький половой член. Совершенно крошечный по меркам гномов, привыкших к чему-то гораздо более солидному и грубому. Он казался таким хрупким и беззащитным, почти игрушечным, скрывающимся в золотистых кудрях. Торин почувствовал, как по его щекам разливается жар. Сердце забилось с непривычной силой, сдавив грудь. Он должен был отвести взгляд. Сделать шаг назад, кашлянуть, дать знать о себе. Но его ноги будто вросли в землю, а глаза предательски прилипли к тому месту. Его собственное тело, наделенное мужским достоинством, соответствующим его расе — крупным, тяжелым и густо покрытым темными волосами, — отозвалось на эту картину глухим, горячим толчком. В голове, обычно занятой планами, сталью и судьбой целого народа, внезапно воцарился хаос. Хаос из одной навязчивой, порочной мысли. Он такой… маленький. И совсем другой. Мысль была не осуждающей, а поразительной. Возбуждающей. Его мозг, предательски, уже сравнивал. Уже представлял, как эта нежная, гладкая кожа и мягкие светлые кудри будут контрастировать с его грубыми, покрытыми шрамами руками и густой растительностью его собственного тела. Каким хрупким будет Бильбо под ним. Торин сглотнул ком в горле. Перед ним был его вор. Наемный специалист, которого он сам не хотел брать в поход. Суетливое, неподходящее для тягот пути существо. А сейчас этот «суетливый» стоял перед ним обнаженным, и Торин, наследник трона Эребора, прятался в кустах и сгорал от стыда и внезапного, острого, неконтролируемого желания, вызванного видом этой хрупкой наготы. Бильбо между тем натянул штаны, потом рубашку, даже не подозревая, что за ним наблюдают. Он потянулся, тихо что-то напевая себе под нос, и неспешным шагом направился обратно к лагерю. Торин остался стоять в кустах, один, в растущих сумерках. Он тяжело дышал, словно только что отбился от орков. В ушах стоял звон, а в паху тупая, настойчивая пульсация, его собственный внушительный размер напрягся, сковывая движенье. Он закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы навязчивый образ, но он лишь становился ярче: золотистые кудри и нежная, скромная плоть. Гномы не такие, — судорожно подумал он. — Мы… массивнее. Грубее. Но это знание не помогало. Оно лишь подстегивало. Он рухнул на колени, уронив голову на холодную землю. Проклятие. Он не мог вернуться в лагерь. Не сейчас. Не с этим каменеющим свидетельством его неприличных мыслей, упирающимся в броню. Торин застонал тихо, отчаянно. Весь его мир, состоящий из долга, чести и мести, внезапно перевернулся и сузился до одной точки. До той самой, скрытой теперь тканью, точки на теле хоббита, такой маленькой и такой могущественной. И он понимал, что отныне любая их встреча, любой взгляд, любое слово будут отравлены этим знанием. Знанием о контрасте, о хрупкости и о том, каким порочным и неожиданным может быть желание. --- С того вечера в походе что-то изменилось. Перемену заметили не сразу, но она витала в воздухе, как запах грозы перед дождем. Торин Дубощит, всегда такой собранный и присутствующий духом, теперь часто уходил в себя. Его знаменитая сосредоточенность стала походить на отстранённость. Он мог застыть у костра, уставившись в пламя, сжимая в руке кусок хлеба, который так и не доедал. Взгляд его, обычно острый и оценивающий, становился расфокусированным, стеклянным, а в уголках губ таилась странная, напряженная складка. – Торин? – окликал его иногда Балин, обеспокоенно хмуря седые брови. – Мы решили идти на перевал, как думаешь? Торин вздрагивал,будто возвращаясь из далекого путешествия, и его ответы были порой запаздывающими, не такими уверенными, как прежде. Он стал чаще пропадать. Проверить окрестности, осмотреть тропу, охота. Отговорки сыпались легко, но Балин, старый и мудрый, качал головой. Он знал, что король не пойдет на охоту один, без кого-то из молодых гномов вроде Фили или Кили. И возвращался Торин часто с пустыми руками, с темным, озабоченным выражением лица и чуть заметной дрожью в пальцах, когда он брал свою трубку. Но самое странное происходило, когда рядом был Бильбо. Казалось, Торин развил в себе шестое чувство на присутствие хоббита. Он не смотрел на него прямо, нет. Но все его существо напрягалось, когда Бэггинс оказывался в поле зрения. А уж если хоббит, по своей неосторожности, принимал какую-нибудь неловкую позу… Вот Бильбо, кряхтя, присел на корточки, чтобы поправить ремешок на сандалиях. Его брюки натянулись, обрисовав форму. Торин, стоявший в двух шагах и делавший вид, что изучает карту, застывал как вкопанный. Бумага в его руках переставала шелестеть, дыхание замирало. Он стоял, не двигаясь, пока хоббит не поднимался и не уходил, весело насвистывая. Вот они шли по узкой тропе, и Бильбо, перешагивая через упавшее бревно, неловко взмахнул ногой, на мгновение раздвинув бедра. Торин, шедший сзади, споткнулся на ровном месте, будто его подкосило. Он хрипло кашлянул, отворачиваясь, а шея над кольчугой залилась густым румянцем. Вот у костра Бильбо, смеясь над шуткой Бофура, откинулся назад, опершись на локти, и его тонкая рубаха прилипла к животу, намекнув на рельеф внизу. Торин резко вскочил, бормоча что-то о дровах, и исчез в темноте так быстро, что Двалин даже не успел предложить свою помощь. Компания начала беспокоиться. – С ним что-то не так, – сказал как-то вечером Глоин, когда Торин снова ушел на разведку. – Он будто заколдованный. Или заболел. –Не похоже на болезнь, – хмуро ответил Двалин, точа свой топор. – Скорее, его что-то гложет. Что-то серьезное. Фили и Кили, обычно веселые и беспечные, стали шептаться в сторонке. –Ты видел, как он сегодня на Бэггинса смотрел? – спросил Кили, нахмурившись. – Как будто хоббит ему должен пол-Эребора и не отдает. –Не похоже на злость, – возразил Фили, более наблюдательный. – Скорее… будто он хочет его съесть. Но не в смысле еды. Дори, Ори и Нори обменивались многозначительными взглядами, когда Торин снова замирал, уставившись в спину ничего не подозревающему хоббиту. Бофур почесал затылок и пробормотал: – Может, он все-таки прав был, что не хотел брать его в поход? Видно, не переваривает он его. Один Бильбо, казалось, оставался в счастливом неведении. Правда, он начал замечать, что Торин стал еще более угрюмым и неприступным. Он ловил на себе его тяжелый, непонятный взгляд и не знал, как на него реагировать. То ли извиниться, то ли спрятаться. А Торин был в аду. Ад был соткан из мимолётных образов: золотистый завиток волос на сгибе бедра, когда Бильбо сидел верхом на пони; легкая выпуклость на брюках, когда он тянулся за своим плащом; звук его смеха, который Торин теперь слышал даже во сне. И каждый раз его собственное тело предательски отзывалось на эти мелочи, заставляя кровь стучать в висках и приливать вниз, заставляя его искать уединения в кустах, чтобы, сжимая в ярости кулаки и стиснув зубы, попытаться взять себя в руки. Он, вождь, король в изгнании, был пойман в ловушку собственного внезапно пробудившегося желания. И вся компания стала молчаливыми, беспокойными свидетелями его мучительной, одинокой борьбы с самим собой. --- Дело было так. После ужина Бильбо решил постирать свою запачканную рубашку. Присев на корточки у ручья, он усердно тер ткань, отчего его брюки натянулись, а сам он, сосредоточенно хмурясь, покачивался в такс своим движениям. Торин, как обычно, сидел у костра и делал вид, что чинит ремень. Его взгляд, будто на магните, потянулся к хоббиту, и… застрял. Он замер с ножом в одной руке и ремнем в другой, рот приоткрылся, а в глазах стояла такая откровенная, неприкрытая жажда, что, казалось, воздух вокруг него затрещал от напряжения. Он так увлекся, что не заметил, как с другой стороны костра на него уставился Бофур. Тот сидел, держа в руках кружку, и его взгляд медленно перешёл от Торина к Бильбо, а потом снова к Торину. На его лице расплылась понимающая ухмылка. Бофур негромко крякнул, привлекая внимание сидевшего рядом Двалина, и кивком указал на их предводителя. Двалин, хмурый воин, проследил за направлением взгляда Торина, и его густые брови поползли вверх. Он фыркнул, словно бульдог, и толкнул локтем Глоина. В течение пяти минут новость молниеносно облетела всю компанию, кроме ничего не подозревавшего Бильбо и окончательно отключившегося от реальности Торина. Гномы перешептывались, показывали глазами и давились смехом. В конце концов, Балин, как старший и уважаемый, кашлянул и подошёл к Торину. –Торин, – сказал он мягко. – Не желаешь ли пройтись? Нам нужно обсудить… тактику. Торин вздрогнул и судорожно сглотнул, отводя взгляд. Он кивнул и, так и не закончив с ремнем, грузно поднялся, следуя за Балином вглубь леса. Едва они скрылись из виду, как остальные гномы, как по команде, ринулись за ними. Оказавшись в небольшой рощице, Торин обернулся и увидел, что его окружила вся братия. На лицах у всех были улыбки от уха до ухо. –Ну что, – угрюмо буркнул Торин. – Какая такая тактика? – Тактика, – начал Балин, стараясь сохранять серьезность, – по твоему… внезапному увлечению нашим вором. Торин побагровел. – Я не знаю, о чем ты! – О, да ладно тебе! – не выдержал Бофур. – Ты на него пялился, будто на последний кусок жареной куропатки в голодный год! – С каких пор? – тут же встрял Фили. – И как сильно? – добавил Кили, подмигивая. – И главное, – проревел Двалин, скрестив руки на груди, – какого черта ты еще ничего ему не сказал? Мы уже держали пари, упадешь ли ты перед ним на колени или просто сорвёшь с него штаны! Торин хотел извергнуть гневную тираду о своем королевском достоинстве, но под взглядами двенадцати пар понимающих глаз вся его ярость вышла из него со свистом, как воздух из проколотого бурдюка. Он поник плечами и провел рукой по лицу. – С недавних пор, – прохрипел он сдавленно. – Я… случайно увидел его купающимся. Раздался одобрительный гул. – И да, – Торин смущенно потупился. – Очень. Сильно. – Так в чем проблема? – развел руками Ори. – Скажи ему! – И что я скажу? – взорвался Торин. – «Прости, хоббит, я, твой король, уже третью неделю горю похотью к твоим… к твоим…» Он замолчал, снова краснея. – Ну, можно и так, – философски заметил Нори. – Прямота – путь чести. – Нет! – твердо заявил Балин, и в его глазах заблестел огонек старого интригана. – Так дело не пойдет. Нам нужен план. План был создан сообща, с истинно гномьей изобретательностью и полным отсутствием такта. В тот же вечер, вернувшись в лагерь, гномы разыграли целый спектакль. – О, смотрите-ка, луна какая полная! – громко объявил Бомбур, указывая пальцем в небо. – Самое время поспать под открытым небом! – Прекрасная идея! – подхватил Дори. – А то в пещере душно. Мы все туда, на ту полянку! И прежде чем Бильбо и Торин успели что-то понять, гномы с грохотом и топотом, хватая свои плащи и одеяла, переместились на соседнюю полянку, нагло оставив их вдвоем у догорающего костра. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Бильбо с недоумением огляделся. Торин стоял, как истукан, уставившись в огонь и молясь, чтобы земля поглотила его прямо сейчас. Бильбо нервно кашлянул. –Торин, а они… они что, специально? Торин сглотнул. Голос его прозвучал хрипло. –Похоже на то. Он медленно, будто на эшафот, повернулся к хоббиту. И увидел, что Бильбо смотрит на него не с испугом или отвращением, а с затаенным, робким любопытством. И в его взгляде мелькнуло что-то понимающее. Воздух снова затрепетал, но на этот раз не от напряжения, а от возможности. И слава великому Эру, наконец-то, они остались одни. --- Тишина повисла густая и тягучая, как мед. Торин стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как под взглядом Бильбо по его коже бегут мурашки. Он был готов к чему угодно — к крику, к насмешке, к тому, что хоббит развернется и сбежит. Но только не к тому, что услышал. — Они, кажется, очень старались, — тихо сказал Бильбо. В его голосе слышалась неловкость, но и какая-то доля… усталой насмешки над всей этой ситуацией. Торин смог наконец сглотнуть. — Да, — прохрипел он. — Кажется, их терпение лопнуло. Бильбо сделал небольшой шаг вперед. — А твое? Сердце Торина грохнуло о ребра. Он поднял глаза и увидел, что Бильбо смотрит на него не в испуге, а с вызовом. Его взгляд скользнул по могучему торсу гнома, задержался на сжатых кулаках и уперся в лицо. — Я не слепой, Торин, — произнес хоббит еще тише. — Последние недели ты смотрел на меня так, будто хотел либо придушить, либо… — он запнулся, и по его щекам разлился легкий румянец, — либо съесть. И, честно говоря, я уже не знал, чего бояться больше. Стыд, жгучий и стремительный, накатил на Торина. Он отвернулся. — Я не хотел тебя пугать. Я… — Он не знал, как подобрать слова. Как объяснить это безумие? — А что ты хотел? — настойчиво спросил Бильбо. Он подошёл совсем близко, так что Торин чувствовал его тепло. — Потому что если придушить, то ты явно упускал хорошие моменты. А если… — он снова сделал паузу, и на его губах играла неуверенная улыбка, — если второе, то, может, просто спросишь? Это было последней каплей. Все барьеры, вся гордость, весь страх рухнули под простотой этого вопроса. С рычанием, в котором смешались отчаяние и облегчение, Торин закрыл оставшееся между ними расстояние. Он не поцеловал его. Он притянул Бильбо к себе, обхватив его стан могучей рукой, и прижался губами к его губам с такой жаждой, что у хоббита перехватило дыхание. Это был поцелуй-штурм, поцелуй-признание, поцелуй-капитуляция. В нем было все: и горечь недель молчания, и пьянящая радость разрешения. Бильбо на мгновение замер, а потом ответил с такой же страстью, вцепившись пальцами в кожаную куртку Торина, будто боялся, что его оттолкнут. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, Торин прижал лоб ко лбу Бильбо, его тяжелое дыхание смешивалось с прерывистым дыханием хоббита. — Вот чего я хотел, — прошептал Торин, его голос был низким и хриплым. — С самого того вечера. Бильбо выдохнул сдавленный смешок. — Ну, наконец-то. А то я уже думал, мне самому придется тебя за штаны хватать. Торин фыркнул, и это был первый по-настоящему свободный звук, который он издал за последние недели. Он провел большим пальцем по покрасневшей щеке хоббита. — Прости, что был таким… ослом. — Да уж, — вздохнул Бильбо, но его глаза сияли. — Ослом — это еще мягко сказано. Но… — он посмотрел в сторону поляны, откуда доносился приглушенный смех и нарочито громкий храп, — по крайней мере, у нас есть первоклассная группа поддержки. — Слишком первоклассная, — проворчал Торин, но уже улыбаясь. И, отбросив все остальные мысли, он снова поцеловал своего вора, уже не в порыве отчаяния, а с медленной, обетованной нежностью, пока у костра трещали дрова, а с соседней поляны доносились одобрительные, хоть и тщательно заглушаемые, возгласы их друзей. Торин, не разрывая поцелуя, поднял Бильбо на ноги и, не выпуская его из объятий, несколькими шагами прижал к стволу старого могучего дерева на краю поляны. Кора была грубой под тонкой рубашкой хоббита, но тому было не до этого. Все его мысли спутались от жарких гномьих ласк. – Торин… – попытался протестовать Бильбо, но гном уже опускался перед ним на колени. Его темные волосы смешались с кудрявыми светлыми волосиками на бедрах хоббита. – Тише, – приказал Торин хрипло, его руки легли на бедра Бильбо, не давая ему двигаться. – Я должен был увидеть это вновь. Вблизи. Его взгляд, горячий и тяжелый, был прикован к тому месту, что сводило его с ума. Пышный, золотистый завиток волос и скрывавшееся в нем маленькое, аккуратное достоинство хоббита. Он был таким хрупким и беззащитным. Торин провел большим пальцем по нежной коже внутренней стороны бедра, чувствуя, как Бильбо вздрагивает. – Не надо… – слабо попытался отказаться Бильбо, краснея до корней волос. Ему было невыносимо стыдно и от этой наготы, и от того, как пристально его разглядывают. Но Торин уже наклонился. Он не слушал. Его губы коснулись сначала кожи у основания, затем мягких кудряшек. Бильбо ахнул, когда влажный, горячий язык лизнул его напрягшийся член. – Торин! – это прозвучало уже не как протест, а как мольба. Этот звук свёл гнома с ума. Он открыл рот шире и принялся сосать, глубоко и влажно, одной рукой продолжая держать Бильбо за бедро, а другой нащупав его вход, кружа вокруг него пальцем. Хоббит застонал, его ноги подкосились, и он бы упал, если бы не упёрся в мощные плечи Торина. Он кончил быстро, с тихим, надрывным криком, его семя брызнуло гному в рот. Торин сглотнул, не отрываясь, и продолжил работать языком, продлевая спазмы, пока Бильбо не застонал от переизбытка чувств. Пока хоббит приходил в себя, тяжело дыша и облокотившись на дерево, Торин, не вставая с колен, одной рукой расстегнул свои штаны, высвобождая собственный тяжелый, толстый член. Другой рукой он собрал остатки семени с губ и, смешав его со слюной, поднес пальцы к все еще трепетавшему входу Бильбо. – Потерпи, – пробормотал он, увидев испуг в глазах хоббита. – Я не причиню тебе вреда. Палец, толстый и грубый, медленно вошёл внутрь. Бильбо вскрикнул от неожиданности и боли, но Торин был настойчив, но нежен. Он растягивал его, готовя, пока сам надрачивал свой член, смотря, как его палец исчезает в теле хоббита. – Готовься, – просто сказал Торин, поднимаясь и прижимаясь к нему всем телом. Он направил свой член к растянутому входу. – Прими меня. Он вошёл медленно, но решительно, заполняя его собой. Бильбо вскрикнул. Это был крик, в котором смешалась боль и шок от невероятной полноты. Он был так тесен, так мал для гнома. Торин замер, давая ему привыкнуть, его собственное тело дрожало от напряжения. – Двигайся… – прошептал на ухо Бильбо, обнимая его за талию. – Пожалуйста, Торин. Это было все, что ему было нужно. Торин начал двигаться, сначала медленно, затем все быстрее и увереннее. Дерево скрипело от их ритма, а по поляне разносились хриплые стоны гнома и тихие, прерывистые всхлипывания хоббита. Это было грубо, первобытно и невероятно сильно. Торин, наконец-то, получил то, чего так долго желал. Когда наступила разрядка, Торин, тяжело дыша, рухнул всем весом на Бильбо, прижав его к дереву. Хоббит слабо ахнул, но обнял его за могучие плечи, пальцы вцепились в мокрую от пота кожу. Они стояли так несколько долгих минут, слушая, как их сердца выстукивают один безумный ритм. Наконец Торин отступил, и Бильбо чуть не подкосились ноги. Гном подхватил его на руки, легко, словно перо, и отнес к их брошенным у костра плащам. Он уложил хоббита, а сам прилёг рядом, накрыв их обоих своим плащом. Бильбо лежал, глядя в звездное небо, чувствуя, как дрожь медленно покидает его тело. Внутри все горело и ныло, но это была приятная, счастливая боль. Он повернул голову и увидел, что Торин смотрит на него, темный, притихший, его обычно суровые черты смягчились. — Ну и ну, — выдохнул Бильбо, не в силах найти других слов. Уголок рта Торина дрогнул в подобии улыбки. — Да, — хрипло согласился он. — «Ну и ну» это подходящие слова. Он протянул руку и провел большим пальцем по щеке хоббита, смахивая невесть откуда взявшуюся слезу. — Я не причинил тебе… непоправимого вреда? — спросил Торин, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. Бильбо фыркнул, хотя все его тело протестовало против смеха. — Непоправимого? Вряд ли. Но ходить мне теперь, наверное, будет неудобно до самого Эребора. — Значит, у тебя будет время привыкнуть, — пробормотал Торин, и в его глазах вспыхнул новый огонек, заставивший Бильбо и смутиться, и обрадоваться одновременно. Они лежали в тишине, слушая, как потрескивают угли. С соседней поляны наконец-то донеслись приглушенные голоса и смех, гномы, видимо, решили, что буря миновала, и можно возвращаться. — И что мы им скажем? — спросил Бильбо, снова краснея. — Ничего, — Торин положил руку ему на грудь, властно и оберегающе. — Они и так все знают. А раз смеются, так пусть. У меня наконец-то появилось нечто более важное, чем их тупые шутки. Бильбо почувствовал, как по его щекам разливается глупая, счастливая улыбка. Он прикрыл глаза, чувствуя тяжесть могучей руки на себе, слушая ровный стук сердца гнома под ухом. Путь к Одинокой Горе вдруг показался ему не таким уж страшным. Ведь теперь у него была своя крепость. И она была из плоти, крови и упрямства, звалась Торином Дубощитом и, слава всем валам, наконец-то принадлежала ему. А вдали, у другого костра, двенадцать гномов поднимали свои кружки за здоровье своего вождя и их удивительного, стойкого вора, зная, что с этого дня поход стал немного веселее, а сердце их короля — немного легче.