tonight I'll need you to stay

— ну и как так можно было, а? чонсу, кажется, совсем не здесь себя ощущает. все вокруг двигается в замедленной съемке, будто он в фильме и вокруг него происходит какая-то бойня – не на жизнь, а на смерть, – а он просто зритель. жертва обстоятельств, как таких джисок всегда называл. — больным проснулся, больным собрался на концерт, больным его отыграл, бо- — ну отыграл же, — чонсу шмыгает слишком громко, кажется, намного громче, чем звучит его собственный голос. ему необходимо пару секунд, чтобы сообразить, что на него, будто бы, кто-то смотрит, и поднять голову. он обводит медленно сонным взглядом всех мемберов, собравшихся вокруг него, пытается пересчитать их в уме, отметить кто где стоит и что делает – собрать последние крупицы сознания в кучу, чтобы не казаться таким слабым. вот гониль – стоит дальше всех, у стола, кажется, что-то мешает – или мнет тесто, чонсу не уверен, – мимолетно, время от времени, оглядываясь назад – смотрит прямо на него и с каждым таким оборотом вздыхает по-одинаковому – как замученный отец, у которого непоседа-сын попал в очередную передрягу, но ругаться он на него не может. хорошо, – чонсу глубоко вдыхает, чуть морщится, стараясь игнорировать неприятное покалывание в горле, – одного из мемберов, лидера, он посчитал. дальше джуён, младший самый он даже в таких ситуациях – сидит себе чуть ближе в кресле мешке, руки на груди скрещивает, смотрит до ужаса недовольно – брови хмурит, губы в одну полоску сжимает. ругаться хочет, чонсу уверен, на то, что хён себя не ценит и так относится к своему здоровью. — ало, чонсу, ты тут? — перед глазами мелькает чья-то рука все будто бы в той же замедленной съемке. чонсу снова пару раз моргает, поднимает голову чуть выше, прикрывая на секунду глаза – почему, черт возьми, такие простые движения даются так сложно? противно. сынмин хмурится так же, как и джуён – или джуён понабрался такому взгляду у старшего? все же хёнджун был прав – у сынмина какое-то слишком большое влияние на своего младшего. так, о чем чонсу думал? а, точно. мемберы, гониль, джуён, сынмин. сынмин стоит прям рядом – протяни чонсу руку и уже его коснется – или у чонсу настолько помутнело сознание, что он не различает расстояние в полметра и полтора, почти два. руки тоже на груди скрещены, взгляд недовольный, нос сморщен. по-смешному похож на джуёна. или чонсу уже про это думал? — мне кажется он все… — о, хёнджун. голос у него тихий такой, почти колыбельная. и почему он в их песнях так мало строчек имеет… — он поплыл. чонсу моргает снова – ощущение, будто веки опускаются не вместе, а по очереди, будто чонсу в мультике, – смотрит по сторонам. вот хёнджун совсем-совсем рядом – сидит себе по левую руку от самого кима, держит его за спину одной рукой кажется – чонсу не очень понятно сквозь толстое одеяло на собственных плечах. вот сейчас он о чем-то разговаривает с сынмином – тот хмурится снова. чонсу, если честно, совсем уже ничего не слышит. пропал. — держи, — у гониля голос ни с чем не спутаешь. чонсу моргает пару раз, снова голову приподнимает – и когда она только успевает опускаться, – тупо моргает, смотря на протянутую кружку – в ней что-то тепло дымится и пахнет так приятно-приятно, — а потом ложись спать. тебе должно полегчать. чонсу кивает с задержкой, берет кружку в руки, подносит ее к губам, сквозь пелену наблюдая, как гониль что-то мемберам говорит, а следом все из комнаты выходят друг за другом. чонсу их считает, по именам называя про себя: один – джуён, два – сынмин, три – хёнджун, четыре – гониль выходит последним. дверь закрывается. четыре. чонсу пятый. … а где джисок? кружка в секунду оказывается непосильной ношей, почти валясь из рук, а в горле застывает чужое имя. страх мимолетно проходит по коже. — тише ты, а то уронишь, — костяшек кимовских пальцев, обхватывающих кружку, касаются холодные кончики чьих-то других. он на секунду поворачивает голову. взглядом встречается точно с джисоковскими глазами. он рядом. в груди легчает. — я… — у чонсу на секунду влага на глазах выступает, еще сильнее замыливая взгляд. — тш-ш-ш, — джисок шипит успокаивающе, свободной рукой водит по спине кимовской – от лопаток до поясницы и обратно, – чонсу это отчетливо чувствует, даже сквозь одеяло, успокаивается чуть быстрее – с прикосновениями это всегда легче. выдыхать, к сожалению, больно так же, как и вдыхать – по горлу будто режут десятком лезвий, иголки втыкают, душат слегка. отвратительно. чонсу губы сжимает на секунду, собственную слюну сглатывает – и сразу жалеет. адски больно. — выпей, горло не так сильно болеть будет, — чонсу не очень, если честно, понимает, что от него хотят, слепо поддается чужим действиям – доверяет. кружка поднимается выше, край касается губ – неловко совсем, мягко-мягко, не заставляя, – чонсу снова шмыгает, вдыхает поглубже – больно все еще, но пить так будет проще, – глаза прикрывает, под чужими касаниями успокаивается; делает глоток в конце концов. содержимое кружки – теплое, лимонное какое-то, с послевкусием трав на кончике языка; вкусное и приятное, если кратко, – кончается быстро. кружка сама из рук как-то быстро исчезает, одновременно с чужим присутствием. у чонсу на секунду по коже бегут мурашки, противореча сонной пелене и расслаблению, которое тянет за собой лекарство. он головой из стороны в сторону водит, будто новорожденный котенок, смотрит – тяжело выходит, глаза почти слипаются, взгляд все также замылен, – старается джисока найти. звать пытается даже – слова все так же застревают в горле, как и до этого, но воздух внутренности уже не царапает. так, слегка давит и тянет. неприятно все еще, но не больно. — ложись, — и вот джисок. чонсу снова шмыгает, смотрит вперед, ловя чужой взгляд – знакомый такой, говорящий так много-много, теплый, – улыбается в полубреду. джисок свои ладони ему на плечи кладет, гладит слегка большими пальцами, нежно так, не заставляет вовсе – направляет. будто чонсу ведомый, а джисок – его ведущий. чонсу, если уж честно, не так уж и против таких ролей. сейчас уж точно. — давай, аккуратно, — джисок загривка касается одной рукой, пальцами в волосы на затылке слегка зарывается, второй на плечо давит – нежно так, мягко совсем, будто от одного лишнего движения чонсу сломается. укладывает. одеяло поправляет, укрывает как правильно, под бока подсовывает, расправляет складки, подушку слегка взбивает, рукой от плеча к бедру ведет – проверяет. сам на колени рядом с кроватью садится. чонсу нос морщит, улыбаясь так довольно-довольно. джисок заботливый до жути, смешной. — что ты сказал? — джисок бровь выгибает, уголок губ слегка вверх дергается. чонсу это вслух сказал? — конечно, я заботливый. и хмурится на мгновение так расстроенно, что кимовское сердце удар пропускает. — прости, — чонсу шепчет хрипло, нос за одеялом прячет. а джисок вздыхает, по волосам его проводит, назад зачесывая, лоб сразу трогает – температуру проверяет. головой мотает, глаза прикрывает. мягко так себя ведет. знакомо до дрожи. приятно до боли. любовно так, что внутри все дрожит, а вселенная до одного этого места, одного его присутствия, до одного только взгляда его глаз, руки в его, чонсу, волосах и короткого поцелуя в макушку сжимается. — ты ведь останешься со мной? — продолжение повисает на кончике языке – сегодня и навсегда, – сорваться хочет, но не может. стыдно как будто. чонсу ведь так не болтает. это ведь просто температурный бред такой – он им управляет. джисок губы сжимает, улыбается так тихо-тихо, а в глазах теплые-теплые огоньки блестят. — конечно. поцелуй в макушку – короткая просьба двинуться – прохладные руки на горячих кимовских боках. мягкий взгляд глаза в глаза – в них так много можно прочитать, в них целая вселенная – правду сынмин говорил, что можно в другом человеке весь свой мир увидеть, чонсу теперь знает, – тихий шепот. поцелуй в лоб, поцелуй в щеку, кончик носа, подбородок. губы – каждый милиметр – зацелованы уже тысячу раз. чонсу щурится, расслабляется, шепчет что-то про то, что джисок сам заболеет, а тот ему только и вторит что о том, что как-то без разницы уже. его же идеей было гулять в ночи, он же, фактически, “виноват” в состоянии чонсу, ему же, по-честному, надо болеть. — сынмин нас из общаги выгонит больных, — смеется чонсу, теряясь в чужих руках, прикосновениях, поцелуях. пальцы путаются в светлых волосах, собственные губы касаются теплого лба, пока в ответ его целуют в плечо. — без разницы, — поцелуй в губы такой мягкий, приятнее чем лекарство, если честно, — главное, что с тобой. — ой, прекрати, — чонсу глаза закатывает, целует снова, немо прося еще. мало ему, чертовски мало. и прикосновений мало, и присутствия мало, всего мало. — спи уже. — джисок смехом вторит, снова целует. мягко так, почти не касаясь как будто. — а ты не уйдешь? поспишь со мной? до утра? — у чонсу глаза блестят температурным бредом, искорки искренности и честности, детской непредвзятости и просьбы танцуют вальс в обнимку, тянут к себе: вглядеться поглубже, узнать побольше, нырнуть еще раз. и еще, и еще, еще разок, и так до бесконечности. — конечно, — прохладные руки на щеках как лучшее лекарство. — хорошо. и чонсу глаза прикрывает. доверяет так искренне, по-детски чисто, любовно-правдиво. прижимается ближе, ноги сплетает снова, одеялом в ответ укрывает. джисок улыбается куда-то ему в макушку, целует не задумываясь уже, дышит спокойно, узоры на спине выводя. он рядом будет хоть до последнего вздоха.